Игла

      Ему очень плохо. Сидя в гостиной я всю ночь слышала, как он плачет в подвале и стонет от боли. Теперь внизу всё стихло. Наверное, он уснул или устал просить о помощи. Когда просил, я не спустилась к нему. Никто бы не спустился. Так уж устроен этот ёбаный мир. На помощь человеку, который о ней просит, придут в последнюю очередь. Я знаю это. Он меня этому научил.       Я нашла коробку с овсянкой. Он ест её почти каждое утро, пусть съест и сегодня, схожу вниз и накормлю его. Готовить ведь её не очень трудно, так? Даже я должна справиться. Не хочу же, чтобы он умер от голода в подвале нашего дома. Я ведь всё так же люблю его. Больше мамы люблю.       Когда я открыла дверь в подвал, то услышала, как внизу оживляются. Он пытается крикнуть, но выходит лишь мычание. Обречённое и полное боли, прямо как он или я. С каждой ступенькой, которая скрипела у меня под ногами, пока я спускалась, противные звуки, что он издавал, усиливались. Может, он надеялся, что спускаюсь к нему не я? Может, рассчитывал на то, что Реми или Фишер придут за ним. Всадят по пуле мне в обе ноги, чтобы мучилась, и побегут освобождать человека, которого, наверное, считают богом.       Во всяком случае, этого не должно было случиться. По крайней мере не сейчас. Я вышла из-за стены, за которой моему пленнику меня не было видно, посмотрела на него. Привязанный на стуле, в трёх шагах от меня сидел Бакстер Уинсли. Мой Бакстер. Мой молодой человек и смысл моей конченой, поехавшей жизни. Я улыбнулась, как только увидела его. Он же то ли разозлился, то ли просто расстроился.       — Доброе утро, любимый, — я подошла ближе к стулу, на котором сидел мой парень. — Я принесла тебе завтрак.       Его руки были завязаны за спиной. Он сам показывал мне, как делать это правильно. Я опустила взгляд на его лицо и увидела болезненный прищур: да, он точно не был рад увидеть меня. Ещё мне тут же стало ясно, почему он всё это время издавал только такие тихие звуки. Даже не оскорблял и ничем мне не угрожал.       Тут же я раздалась смехом. Рот попыталась прикрыть рукой, но из-за этого вся посуда вместе с завтраком моего парня сразу полетела на пол. Затем опустилась и я.       «Прости», — смогла сказать я сквозь истерический смех и выступающие слёзы. Я постаралась вытереть их своими исколотыми руками, но ничего не получилось. Сквозь мокрые глаза я могла отчётливо видеть только своего парня. Уставшие, красные глаза и рот, который был неаккуратно зашил чёрными нитками. Это единственные, которые я нашла. Он сопротивлялся. Я совсем забыла, но точно знала, что сделала это вчера. Как я могла забыть?       Я начала извиняться, ползти к нему на коленях. «Прости, прости, прости меня, Бакстер», — я говорила это не переставая. Кажется, по моему лицу в этот момент можно было представить, что я увидела вещь куда более страшную, чем смерть, хотя так, в прочем, и было. Но затем я остановилась.       Подумала про себя: «Не оскорблял и не угрожал». Всё это время он не говорил мне ни слова о том, что из себя я ничего не представляю. Не напоминал о моей убогой наружности и откровенно хуёвой внутренности. Не издавал ничего, кроме стонов. Жалких, до боли противных стонов.       Выходит, я была права. Получается, я всё сделала правильно.