Морзянка

      Листья винограда укроют мальчишек от назойливых солнечных лучей и лишних глаз, которые могут помешать их ужасно важному занятию. Они наперебой шепотом обсуждали что-то до того бурно, что их лица от напряжения покраснели, а руки дрожали от этого великолепия информации, ещё не претворенной в жизнь, в двух маленьких головах. Карандаши стучали по листочкам, под которые мальчики подложили книги, чтобы было удобнее писать. На листах — буквы алфавита, точки, тире…       — Нет, подожди, такая буква у нас уже есть, не подходит! Давай тогда с этой стороны добавим точку, — Кэйа ткнул в лист, указывая на место, где нужно исправить. Дилюк кивнул, и они подправили шифр сразу на двух листах — он создавался в двух экземплярах сразу, для каждого из них.       Они корпели над этой идеей уже третий день, не вылезая из своего оборудованного укромного места. Притащили из дома пару подушек, одеяло, устроились под ветвями. Карандаши и листы бумаги прятали в складках импровизированного дивана, чтобы никто не смог найти и скопировать их изобретение.       Сейчас, пока сезон сбора еще не подошел, в виноградниках было как никогда спокойно. Редкие божьи коровки пролетали мимо, вдалеке виднелись голубоватые крылья кристальных бабочек, неподалёку прыгали воробьи. Листья винограда шелестели на ветру, легкие дуновения задевали волосы мальчишек и иногда вырывали бумагу из их рук; приходилось бежать и ловить. Со стороны винокурни слышалась болтовня горничных и прочих сотрудников, иногда и голос отца — властный, строгий, но не грубый… Кажется, он пару раз замечал, как среди листвы мелькала красная и синяя макушки, но не подходил ближе и не задавал вопросов.       — Итак! Слушай внимательно. Пусть один стук — это точка, а два — тире. Вот смотри, что я сейчас настукиваю? — Кэйа сжал руку в кулачок и стал настукивать костяшкой по книге, которая служила переносным столом, чтобы карандаш не продырявил лист. Два стука, один, два. Пауза. Стук, стук, два стука, стук, стук. Стук, два стука, два стука, два стука. Стук, два стука. Лицо Дилюка напряжено, как никогда; и его слух тоже. Он посматривает на подсказку на листе и расплывается в улыбке.       — Кэйа! — воскликнул юный наследник, сияя от счастья. — Ты настучал «Кэйа». Самовлюблённый дурак! Я не сомневался, что ты так сделаешь, — он хихикнул. — А я что настукиваю? — стук, два стука, два стука, стук. Стук, два стука. Стук, два стука, два стука, стук. Стук, два стука. Взгляд Кэйи тоже бегает по бумажке, где написана расшифровка.       — «Папа»? Как здорово! — он захлопал в ладоши, и они обнялись. — Это так круто. Мы такие молодцы… Поболтаем сегодня ночью?       К слову, лишь ночью они не ограничились. За ужином тем же днем они пытались что-то настучать, но отец мягко попросил их не шуметь, и вообще, по какой причине они оба посматривают под стол? Кэйа и Дилюк сдержали смех, синхронно убирая расшифровки в карманы шорт. А ночь, наверное, была самой ожидаемой. Как только везде погасили свет, а шум с первого этажа утих, мальчишки, притворявшиеся спящими до этого, выползли из своих кроватей. У каждого из них была свеча в подсвечнике, чтобы видеть расшифровку на листке: запомнить ее в первый же день было достаточно трудно, приходилось подглядывать. Кэйа подошел к общей для двух комнат стене, садясь около нее, и поставил свечу на пол, кладя рядом лист бумаги и тихонько стуча по стене.       «Ты тут?»       Сердце замирает в ожидании ответных постукиваний, а в следующую секунду начинает биться быстрее.       «Да, » — слышится с той стороны.       Неизвестно, сколько они болтали, но за горами уже занимался рассвет, поэтому в какой-то момент пришлось попрощаться. Утром их едва подняли на ноги — наверное, улеглись они около четырёх утра, а подъем в семь. Отец за завтраком, кажется, шутил о том, что в доме завелись мыши, которые до самого рассвета топали наверху. Сонные мыши жевали свой завтрак и посмеивались.       Совсем скоро это стало их негласной традицией. Мальчики стали юношами, делают успешную карьеру в Ордо Фавониус, но детская забава навсегда жива в их сердцах: незаметно для других на совещаниях они шутят постукиваниями, а затем стараются не смеяться. Никто вокруг не понимает, почему они улыбаются друг другу, так старательно сдерживая смех.       Кэйа никогда особо не считал Дилюка братом. Лишь друг, семья которого любезно открыла двери в свой дом в трудную минуту. Наверное, дело в том, что между ними не было кровного родства, они знали это с ранних лет, со стороны Дилюка тоже чувствовались лишь дружеские, никак не братские чувства. Хотя, если у Кэйи и были братья или сестры, он не помнит их и то, какие у них были отношения, так что у него не было примера для подражания. Должно быть, это и стало местом, где зарождалось что-то иное, чем просто дружба. Тёплые взгляды, неосторожные касания. Недвусмысленные фразы, мысли. Дилюк, будучи капитаном, был занят больше Кэйи, наверное, поэтому у него не было времени и после рабочего дня сил на лишние мысли. Если он и чувствовал что-то к Кэйе, то пытался бы от этого избавиться, ему хватает проблем, так рассуждал мальчишка. Но первый шаг он должен был сделать.       «Спокойной ночи, » — тихо настукивает Дилюк, гася свечу, и отправляется в постель, прислушиваясь к ответным стукам.       «Отдыхай, » — следует от Кэйи, но он не встает с пола, чтобы отправиться на кровать. Наоборот, он выжидает с минуту, когда шаги за стенкой затихают, и настукивает то, что прежде никогда не настукивал.       Тук. Тук-тук. Тук. Тук-тук.       Тук. Тук-тук. Тук. Тук.       Тук. Тук. Тук-тук. Тук-тук.       Дилюк подскочил с кровати, прижимаясь ухом к стене и вслушиваясь в тихие постукивания, но уловил только обрывок фразы, последние две буквы…       Тук-тук. Тук. Тук. Тук.       Тук. Тук-тук. Тук. Тук-тук.       Он разочарованно попросил повторить, но тут же услышал спешно удаляющиеся шаги Кэйи.       На следующую ночь всё повторилось. Дилюк попросту не ожидал, что будет как вчера, а потому уже забрался в кровать и закрыл глаза, как вдруг услышал постукивания и вновь подлетел к стене, но уже во второй раз уловил лишь обрывок фразы. Понять ее было просто как дважды два, если бы он слышал начало. Ответ на просьбу повторить — удаляющиеся шаги…       На третий раз он решил не глупить и просто сделал вид, что ушел, а затем подкрался обратно, прижимаясь ухом к глухой стене и опуская взгляд в листок, над которым держал свечу. С каждым стуком он искал нужные буквы, и скоро они сложились в предложение, от которого сердце забилось быстрее, а дыхание перехватило. Воздух стал удушливым и тягучим, Дилюк прижал руку к груди, роняя лист бумаги, и прокрутил в голове расшифровку.       «Я люблю тебя.»       «Я люблю тебя!» — вот, что сказал Кэйа и вот, что крутилось теперь в голове у потерянного мальчишки. Что ему делать теперь? Что ответить? Как это понимать? Любит ли его Кэйа как друга, как брата или это что-то большее? Запретный плод манит к себе, но дотронуться до него, вкусить — означало падение. Если он ответит взаимностью, вдруг кто-нибудь узнает? Тихая, словно брошенная в пустоту фраза теперь оставалась без ответа, а Кэйа по ту сторону стены трясся от страха. Смирившись с тем, что сказанное останется без ответа, он тихо поднялся с пола и лёг в кровать, забываясь печальным, беспокойным сном.       Он догадался, что Дилюк слышал, когда заметил его задумчивость и печаль за завтраком. Они не обсуждали это. Не смотрели друг на друга, ощущая гнёт случившегося. Тогда, увидев угрюмого юношу, Кэйа впервые ощутил вину за свои чувства и зарёкся никогда больше не касаться этой темы. Тогда он действительно впервые так сильно пожалел о том, что сделал. Казалось бы, ничего такого, что плохого может случиться, если такая невинная фраза прозвучит между ними пару раз? Видеть Дилюка в перерывах между тренировками в Ордо печальным, задумчивым было странно и больно. Он сидел в траве, не боясь за светлую форму. Алые кудри его сияли золотом в лучах солнца, но он старательно прятал лицо. От лучей ли, или от чужих взглядов?       Встречаясь, они перекидывались лишь парой дежурных фраз, натянуто улыбались. Домой шли порознь, каждый думал о своем и оба это прекрасно понимали, решили не донимать друг друга ненужной компанией второго человека. Дилюк спешился, оставляя своего скакуна жевать траву на поляне, и сел у дерева, наблюдая за заходящим солнцем. Небо отливало оранжевым и красным, облака, словно вата, висели высоко, не загораживая светило, скрывающееся за горизонтом. Юноша достал из брюк часы на цепочке; близился ужин, ему нужно было поспеть вовремя. Он посидел еще немного, так и не ухватившись за конкретную мысль, позвал лошадь, взял её за поводья и пошел пешком.       Они встретились на конюшне, но теперь не было нужды улыбаться, их никто не видел. И словечком не обмолвившись, вместе зашли в дом, уже тут будучи вынужденными приветливо улыбаться отцу, спешно поужинали и разошлись по комнатам. Мастер Крепус не мог понять причины такого поведения своих сыновей, но расспрашивать не стал, списав плохое настроение юных рыцарей на усталость на службе.       Никто из них никак не мог решиться начать привычное вечернее перестукивание через стенку, но оба слышали шорохи друг друга совсем рядом, четко понимая, что их разделяет не больше метра. Наконец, Кэйа осмелел и стал потихоньку настукивать дрожащей рукой, свободной же вытирая глаз от подступающих слёз. Ему страшно, больно, непонятно, но он знает, что виноват, поэтому переступает через себя и настукивает:       «Прости.»       Дилюк расшифровывает без труда. Он точно понимает, что стоит за этими стуками, он не нуждается в шпаргалке, их азбука уже воспринимается, как обычная речь — настолько сильно они привыкли к ней с годами ежедневных разговоров. Незаметно детская забава стала частью их жизней, влилась, как язык, который дети слышат с рождения. Их тайный язык, знакомый только им, то, что объединяет лишь их. И как такая маленькая, но безумно важная вещь смогла стать причиной ссоры? Всё сразу встает на свои места. Больше нет сомнений в том, что нужно на это ответить.       «Я люблю тебя, » — расшифровывает Кэйа одновременно с ликованием и негодованием. Прокручивает в голове удивлённо, не замечая того, как солёная слеза окропляет румяную щёку. И вскакивает, через несколько секунд оказываясь в соседней комнате и падая в объятия такого же растроганного Дилюка. Ночь без сна, ночь их первого поцелуя, это так волнительно, глупо и по-детски.       Крио Глаз бога озаряет комнату ледяным светом в злополучную ночь, знаменуя начало беспросветного одиночества для Кэйи. Он почти ненавидит эту стекляшку, упавшую на него из ниоткуда, как символ признания Селестии, действительно ненавидя себя. Чувство свободы так захлестнуло его, дало эту позорную вольность в действиях и словах, и вот он здесь. Дилюк пропал на несколько лет, и Кэйа привык думать, что ему легче не видеть его лицо в толпе, легче не слышать про него, пусть это было не так. Он старался отогнать мысли о том, что ждёт его возвращения, думает о нём каждый день, ведь это неправильно, он не хочет так себя чувствовать, но от этого не убежишь. Его повысили до капитана кавалерии, и каждый день его титул напоминал ему о брате, который занимал ровно такую же позицию в Ордо. После планёрки, когда солнца уже давно не было видно, он залезал на крышу штаба и глядел далеко, туда, где за вечерним туманом в свете луны и звезд виднелись очертания винокурни.       Его жалования наконец стало хватать на собственную квартиру, раз в неделю позволять себе поесть вкуснее обычного, но каждый день пропадать в таверне, куда вином стекались все слухи. Моры наконец хватало на то, чтобы угощать вечно уставшую монахиню Розарию крепким напитком несколько раз за вечер, но после одной ночи с ней Кэйа более не позволял себе заходить дальше собственной руки на ее ляжке в колготках в сетку. Его мысли были заняты одним человеком, явно не этой женщиной, нет. Если бы она узнала, что капитан во время секса думает о мастере Рагнвиндре, а не о ней, она наверняка бы почувствовала неприязнь к Кэйе и происходящему. Она глубоко удивлялась, почему он отказывал ей после первого раза, и уже принималась искать причину в себе, когда вдруг в один из вечеров заметила блеск в его взгляде при упоминании фамилии его брата откуда-то из глубины зала.       — Говорят, Рагнвиндр вернулся в город, — то, что заставило Кэйю встрепенуться, как птенца.       И он появился, слухи не врали. Возмужавший, приветливый, умный, всеобщий любимец, как и всегда. Но что-то в нём изменилось, Кэйа не мог понять, что именно. Впрочем, он успешно списал это что-то на взросление и последствие событий между ними. Дилюк устроился в таверну барменом. Капитан и без того каждый день выпивал там, но теперь он отделился от компании Розарии, садясь за барную стойку напротив брата.       — Полуденную смерть, пожалуйста, — всё, что он произносит, и этого достаточно, чтобы Дилюк молча принялся за приготовление заказа.       Диалог, к удивлению, выходил непринуждённым и спокойным. В последнюю их встречу за Дилюка говорили его чувства; сейчас он был спокоен, как никогда, лишь изредка позволяя себе колкости, ровно как и Кэйа. Никто не видел в этом проблемы.       — Ужасно, не пропадай так больше, — только сейчас Дилюк обратил внимание на то, что весь их разговор Кэйа стучит указательным пальцем по столу. Сердце мужчины болезненно дрогнуло, и он отвернулся, прижимаясь к стойке бедром, чтобы ощущать вибрации поверхности, и принимаясь натирать бокал. По памяти параллельно расшифровывал каждый стук, ловил ритм, пока точки и тире в его голове складывались в единое целое, заставляя шестеренки напряженно крутиться. Он ошарашенно повернулся к капитану с немым вопросом во взгляде. Весь вид Кэйи кричал лишь одно, то, что он так упорно старался донести до братца.       «Прости меня, я люблю тебя.»       Дилюк впервые за вечер нежно улыбнулся. Без всякой азбуки понятно, это значит «Я прощаю».