водный

неслучайный разрез ладони под ангельской пылью архангела гавриила заставляет испытать настоящий сильнейший экстаз (перед этим нажигав пару граммов напаса на столе и кончив), сладким ирисом вращающийся на языке, размягчающийся обилием слюны, а после задыхающимся вдохом — режущим — проходящий, застрявший где-то меж бумажных ребер, прямо под сердцем медленно бьющимся — тиканьем часов заторможенным. таким же заторможенным, как и мозг харучие под действием порошка сказочного. мысли санзу беснуются, пылью просачиваясь в самые темные углы, крысы которых разъедают последние нормальные зачатки разума, к сожалению извращенные большими деньгами и такими же возможностями. ручьи соуса саннакчи и кунжутного масла, мелкими семечками, растекаются по подтянутому телу, достигая самого члена, — что мелко дергается от еле уловимого холода комнаты и такого накала возбуждения, испытываемое впервые в жизни, — на котором уже успел растаять ванильный крем с дорогущего десерта. ресторан кипит, сходит с ума от устроенного одним лишь харучие похабщины, эросом контролируемый. длинный и широкий стол лишается горячих блюд на серебряных подносах, — мелкими каплями попавшими на тело грешника, — свежих и холодных напитков, — хранящихся в прозрачно-багровых бутылках, громко прогремев, — а также всех приборов, которые звонко упали на грязный, ранее девственно красный ковер. любовью здесь не веет — все купидоны и валентины закроют глаза, но хатхор, в образе сехмет, сказании «око ра», нацепив маску львицы, присоединится к парню, а после... неприятно холодные и липкие мелкие щупальца скользят вдоль туловища, оставляя за собой скользкую и мокрую дорожку (не ту, к которой так привык санзу — сухую, беленькую, никем не тронутую, золотой карточкой отделенной), следом ведущую розово-багровые засосы. спрутовых хорошо очистили, прежде чем подать на стол, но от этого чувство чьей-то вязкой слизи в области лобка и живота не пропадало. санзу приятно мучился, ощущая присоски осьминогов, щедро раскинутых по всему телу. пытаясь найти выход к водной глади, его недолго знакомые маленькие друзья шарились по всему телу: обнимая руки, прижимаясь к икрам, болезненно оттягивая розовые соски, будто бы играясь с ними, теребя щупальцами, сменяя их с малой вибрацией и без того возбужденный, стоящий колом член, с которого и так уже накапала лужица преякулята между ног. парень бился вперед, — следуя инстинкту — пытаясь попасть в невидимую, мокрую, хлюпающую от пальцев выдуманной женщины киску, а может и кольцо ануса друга, вдалбливаясь прямо в простату, вытягивая стоны, яйцами шлепая по заднице его. какая разница? один из осьминогов щекотал шею перверта, дотягиваясь до рта мученика. харучие послушно открыл рот, издав такой стон, что дальнейшее его пребывание в самой преступной организации в японии ! будет постыдным настолько, что он побоится посмотреть главе в глаза. санзу хранил много секретов ото всех. то, как он мечтательно затягивался скрученной коноплей, пока в этом время кошка слизывала с члена его соус после карбонары, перед этим упав прямо лицом в тарелку с пастой. ну что за грешной мальчишка! с приятным чувством, забытый из семейства акаши, вспоминает момент детства: тонущий в болоте, он задыхается, захлебываясь в тине, глотнув немного грязной воды со всеми мелкими тварями, что кишат в ней. в тот день харучие впервые кончил, растерянно осматривая себя с ног до головы. тогда он боялся, всеми силами боролся за жизнь, панически не понимая, почему и как это произошло, зачем так распорядилась карма, за что с ним так поступил бог или какое другое существо, властное только над судьбой этого несчастного мальчишки. язык ощущал безвкусную резиновую субстанцию, лезущую прямо в полный слюны рот. санзу часто задышал, узнавая то самое чувство, ностальгируя по тому самому времени, расческой горящей, пахнущей... всасывая пару щупалец головоногого моллюска, санзу схватился за свой член, дергаясь и крича как шлюха, быстро-быстро мастурбируя, размазывая всю естественную смазку по всей длине, что иногда каплями отлетала на чресла и живот парня. осьминог, паникуя, овеянный страхом, но все-таки чувством самосохранения, начал бороться, активно дергаясь, прилипая оставшимися на лице щупальцами к щекам. санзу на секунду остановился, чувствуя горящие "поцелуи" животного, чьи щупы только дальше проникают в рот. мышечные стенки горла сокращаются и изо рта вырывается кашель. глухой, задыхающийся. санзу оттягивает крайнюю плоть, большим пальцем потирая уздечку члена, выгибаясь то вперед, вжимая голову в плечи, то назад, с болью встречаясь с красным деревом стола. щупальца моллюска прижимаются к надгортаннику, кончиком перекрывая отверстие гортани, тем самым ограничивая доступ харучие к кислороду. последняя секунда и горячая струя спермы вытекает из члена санзу, растекаясь по внутренней стороне бедер, что отчаянно бились в воздухе от недостатка кислорода и желания жить. руки пытались отцепить осьминога от лица горе-изврата, подчиненный только своим прихотям и мерзким желаниям, отхваченными где-то из далекого детства, книжек и сайтов раннего интернета. животное настолько крепко прицепилось к нежной коже парня, что никак не хотело покидать его. задыхаясь, санзу упал со стола, ударившись спиной об остатки еды (вроде бы салата, заправленного кокосовым молоком и закусок к алкоголю) и осколки разбившегося бокала, в котором ранее было вино бочковой выдержки. пытаясь вдохнуть, только хрип мог слышать весь ресторан, а режущая возможность получить кислород только усугубила положение харучие: он схватился за край скатерти стола и остальные моллюски полетели на пол, со склизким хлопком падая на уже хорошо изученное тело. потекли слезы, сопли, но осьминог никак не реагировал, закрыв ротовым отверстием, где сходятся все щупальца, рот содомита. розовые мечты разбились, разлетевшись о великие стены, которые служили преградой к тому, чего так хотел достичь санзу. разве такую смерть он заслужил? победил никто иной как восьминогое создание, оказавшееся тем, кто так яро контролировал судьбу и всю жизнь харучие, оборвав ее. сначала в детстве, потянув в свою темную пучину, привлекая насекомыми и другими мелкими ее обитателями, червями и опарышами ползущими по закоулкам самого мозга маленького харучие, попадая внутрь, изменив все, что было упорядочено такеоми; а затем и сейчас. ...хатхор, притворившись сехмет, не скрывает желания пролить чужую кровь, рубя с плеча, заливисто смеясь. животное наконец добило санзу: он продолжал цепляться за все, устраивая только больший беспорядок, хватался за горло, думая, что этим самым поможет или расположит к себе моллюска, лишь бы он прекратил его душить так сильно, больно и сладко, разрывая его на куски, любовью рассыпаясь, всеми таблетками и порошками чудесными, позаимствованными у самой алисы лиделл, неправильной только, не той, которой нужно. всему приходит конец. санзу перестал бороться, опустив руку, закатав глаза, белками только моргая, с открытым ртом молясь, как молились все великомученики божьи. только вот он чтится, как святая людмила не будет.