Второй

Им уже, наверное, лет по двадцать, но это не мешает близнецам жить с родителями. И периодически — в одной комнате.       Вообще-то, мешает, — думает Люмин, а ещё думает, что брату слишком на это плевать, а значит, и она менять ничего не собирается.       Вообще-то, мешает, — думает Итэр, но видит, что сестра лишь спокойно продолжает красить ногти или натягивать короткие платья, и успокаивается.       Родители уже, вообще-то, стары. Наверное, об этом они думают вместе и, в принципе, в ближайшие пару десятилетий квартира точно будет освобождена. Да и старики, кажется, тоже всё понимают — не глупые. Даже смирились уже.       — Итэр, а ты в курсе, что это не дом, а гадюшник? — Люмин щурит глаза на солнце, пока её прекрасные руки, её ногти, впитывают отвратительный черный лак.       Ноздри Итэр впитывают его тоже — и под кожу впечатывается желание выгнать её отсюда к чертовой матери.       — Я в курсе.       — Ты тоже гад, — сестра склоняется к его лицу и, не закрывая глаз, медленно целует в уголок губ. Не дождется. Не выведет. Не в этот раз.       Итэр не ловит её за талию и не опрокидывает на себя — и Люмин подхватывает свою кожаную куртку, подтягивает чулок и выходит из комнаты.       Пускай в этой квартире, да даже в этой комнате и были пыльные углы, плесень и пауки, главная грязь здесь — именно она.

***

      Под вечер возвращаться домой в коротком платье и босоножках (пусть и на коротком каблуке) немного холодно и трудно. Или не немного. Но Люмин даже из окна не махнет Итэру рукой и не попросит помочь. Гордая, сука. Бесится-не-перебесится.       А на деле не гордая, а пьяная в хлам.       Алкоголем от неё несет ещё с коридора, а Итэр только хмурится и потирает пальцами лоб, вставая с пола.       — О… Неужели, ждал?       Так и хочется выбить ей зубы, чтобы говорить не смогла, так и хочется врезать и выбить хотя бы все лицемерие и спесь. Но пока она жмется лбом к плечу и устало выдыхает — он, кажется, даже по-своему счастлив. Ей Богу, мазохизм — он себе это и повторяет каждый раз, вот только ничего это не меняет. Данное остается данным.       — Если родители увидят, насколько ты жалок… Блять, прости, они это и так каждый день видят.       Молчит.       Опять молчит, а она промахивается своей охуительной задницей мимо стула и прямо на пол. Пыхтит, стряхивает босоножки с ног и так старательно наблюдает из-под прядей волос — а не задела ли я тебя?       Не за живое ли, выкручивающее изнутри, коматозное?       Она напевает какую-то идиотскую попсовую песню и обвивает руками плечи брата, глядя в его глаза. Голубые в голубые.       А он видит смазанную помаду, легкий засос в левом краю нижней губы и ему становится горько, горько, так горько.       Помада не скроет этого ужаса, можно было бы уже запомнить это и выбирать что-то потемнее. Не в первый ведь раз.       А он её целует. Смотрит пару секунд в глаза и врывается в рот грубо и бесцеремонно — а ей, кажется, только это и надо, а ей, кажется, только этого и хотелось.       Люмин так противно смеётся от того, что брат снова дал слабину — и знает, что это она слабая, а не он.       Кажется, ещё немного, и Итэр смелет язык, губы и рот в кровавое месиво — а она смеяться будет, ей ведь ничего, не страшно.       Кажется, ещё немного и он съедет крышей (или она?) — и все, и прощай, лишь бы не видеть, её, дуру, не видеть и не слышать здесь.       А она ухахатывается, но замолкает быстро. Итэр оглаживает сестринскую щеку большим пальцем и касается губами макушки. Она пропахла насквозь этими гадкими сигаретами — как можно курить настолько дешевые? Хоть бы сама крутила, а он бы её научил, и в этом приступе неуловимой нежности смеялся бы над тем, как Люмин табак рассыпает себе на пальцы и сдувает ему прямо в нос.       — Где сегодня была?       А он знает.       Она может красить губы помадой, идти ровно и не держаться за стены, она может тереться в душе всеми ароматизированными новомодными гелями, которые только есть в доме — а он все равно будешь чувствовать, как от неё несет другим мужиком.       — Где сегодня была? Что на этот раз? — её волосы оказываются в плену его рук, а сам Итэр склоняет голову на бок и медленно, через нос, выдыхает.       — В рот… И немного на волосы. Чувствуешь, они влажные? Пришлось вымыть голову.       Итэр себя не помнит от злости.       Тащит за волосы в комнату и вколачивает лицом в матрас. Ей ведь ничего не будет — знает, что провинилась, молчать будет, и в этот раз молчит упорнее, чем обычно. Лишь опирается руками на простыню и смотрит куда-то вбок, не осмеливаясь посмотреть на брата. И правильно.       Потому что сестринского взгляда он бы не выдержал.       В этот раз он будет неприлично жестоким и быстрым.       В этот раз Итэр не останется даже в собственной комнате, выбросит на улицу своё тело, в какой-нибудь паб, останется там до утра. И плевать он хотел на сестру, которая, возможно, всю ночь будет реветь, донимая многоквартирный дом.       И плевать он хотел на то, что сегодня, впервые за всю жизнь, он действительно стал для неё вторым.