Больно

Больно. Дождь идущий сплошной стеной – картина столь знакомая для Старой Столицы, что уже набила оскомину. Он так и не смог привыкнуть. Снова забыл зонт. В пабе? Или?.. Неважно. Покачав головой, побрел дальше, не разбирая дороги. И сам не понял, как оказался у особняка Ибрайтесов. Чертова точка отсчета. Сердце треклятого города. Все что осталось – обугленные руины. Он не был уверен, что от него осталось больше. И только одуряющий аромат роз из сада по-прежнему сшибал с ног. Тошнит. В желудке плескалась початая бутылка виски. Шея болела. Кажется. Он не был уверен. Ни в чем. Перед глазами плыло. Нестерпимо хотелось курить. Но онемевшие пальцы не слушались. Потоки ледяной воды заливались за шиворот. Холодно. Сколько он простоял так, у руин чужого величия? Долго. Непозволительно долго. Холодно. Ему должно быть холодно. Ему не было. Было никак. Плевать. Усмешка, растянувшая губы, казалась искусственной. Одеревеневшие лицевые мышцы не слушались. Любая мимика несла дискомфорт. Больно. Больно не было. Нет-нет-нет. Просто ноги немного не слушались. И по бедру противно текло. Плевать. Он все равно мокрый насквозь. Так отчего так противно?.. Тошнит. Нестрашно. Это все виски. И джин. А еще коньяк. Кажется. Да и вообще, плевать. До дома осталось пара ярдов, и он, наконец, скроется за дверью от этого ужасного дня. Дорога, идущая под уклон, правда, никак не облегчает ситуации, но, право слово, мелочь. И даже то, что нога поехала и брусчатка вдруг оказалась на целый человеческий рост выше чем должна – это ерунда. И подбородок совсем не болит. Только содран немного. Не страшно. Не Больно. Зрение плыло. Что удивительного? Потоки дождя водопадом хлестали в лицо. Конечно, ничего не видно. Чьи-то осторожные руки помогли ему подняться. Он хотел было поблагодарить и пойти дальше. Но его не отпустили. Наоборот перехватили крепче, и повели все туда же, к дому. В прихожей осторожно скинули насквозь промокшее и невероятно тяжелое. Повели в ванную. Как же неловко! Попытался извиниться, отказаться от помощи, поблагодарить. Но с губ только сорвался судорожный беспомощный всхлип. Пальцы вцепились в лацкан чужого сюртука, мешая раздевать. Больно. Холодно. Тошнит. — Ну же, Рупперт, ты весь продрог… Собственное имя иглой вонзилось в мозг. Горячая вода кислотой прошлась по россыпи укусов по всему телу, по синякам оставленным жесткими пальцами. Истерзанное нутро взорвалось от боли. — Джеймс… — С губ сорвалось захлебывающееся рыдание. Рупперт ломким движением вцепился в рубашку офицера. Не мог сдержать рыданий. Не мог понять. Артур. Его Артур. Зачем он так? За что?.. Рупперт тонул в этом. Тонул и все цеплялся за офицера Митчелла, пытаясь спастись. А тот держал. Держал, несмотря на то, что был весь в воде. Обнимал, не обращая внимания на юношескую истерику. Гладил по подрагивающей спине, утешая, отогревая. — Джеймс… — Голос его был едва слышным, срывающимся. Просил. Просил и сам не знал, о чем. Быть может о спасении. А может об избавлении. — Все. Все закончилось. Ты справишься. — Голос его был мягким, проникновенным. В нем не было ни презрения, ни жалости. Лишь бесконечные сочувствие и сожаление. Ложь. И оба это знали.