Тысячи наших счастливых моментов.

Смычок касается железных струн, вызывая головную боль у жильцов за стенкой: никто, начиная от людей, хорошо сложившихся физически, до лиц, наделённых определёнными юридическими правами, не мог принудить скрипку перестать воспроизводить задуманную мелодию. Ведь игра на инструменте — выражение мыслей и чувств, а они, в свою очередь, никогда не кончаются, давая возможность поделиться ими с миром. Однако если мир умещался бы в полузахломленной квартирке на Бейкер-стрит, то Шерлок готов был поспорить с соседями об его эгоистичный привычках: будь то выстрелы в противоположную стену, обклеинную совершенно новыми обоями после аналогичных случаев, или же проведение химических лабораторных работ, от которых приходится тщательно проветрять весь дом каждый раз. Потому что у него есть тот, кто не будет его причитать, возводя нравоучения до абсолюта. Тот, ради которого можно повторить все знаменитые подвиги Геркулеса, чтобы разделить сладость триумфа на двоих. Тот, ради кого прославленный Шерлок Холмс готов исполнить что-то за рамками предполагаемого. Свидетелем этого музыкального представления являлась фигура, скромно расположившаяся на одном-единственном диване, служивший в некоторые моменты в качестве кровати, о чем свидетельствовало неубранное покрывало. Аристократичная выдержка могла бы говорить о том, что её обладатель в данный момент находился в роскошном зале столичного театра и показывал всем своим видом элегантность, присущую представителю благородного сословия, однако Шерлоку сосредоточенный взгляд Уильяма льстил лишь наполовину — казалось, будто тот ставил навыки Холмса на один уровень с теми расфуфыренными музыкантами в тесных смокингах. Игра на скрипке — не способ показать финансовое состояние своим внешним видом и вычурными манерами; это излияние души, мечущейся в неопределённости. Бездушные, заученные наизусть ноты, воспроизводящиеся из раза в раз для тысячи ушей, не симпатизировали Холмсу. Непредсказуемость и самобытность, вдыхающую в затёртую до дыр композицию новую жизнь, — вот, чего он стремился достичь и оставить отпечаток на всем том, что попадало ему в руки. Сложенные в замок ладони и сощуренные глаза дополняли серьезный образ Мориарти, вот-вот и становящегося схожим со своим профессорким стилем жизни, когда он бы слушал реферат одного из студентов, наблюдая за ним прямиком из своей кафедры. Эта ассоциация затрагивает некоторые фрагменты из памяти Шерлока, вызывая по-ностальгически грустную и еле приметную улыбку. Он прикрывает глаза и дергает плечом, с которого медленно соскользывал инструмент, усерднее вдаваясь в работу. Ведь под прицелом незаконно красивых рубиновых глаз напротив оплошать уж точно нельзя было. Один темп мелодии сменяется другим, от быстрого, но тихого, до медленного, но громкого. Словно олицетворяя прошедшие этапы жизни, музыка передавала всю суть эмоций детектива-консультанта: вдруг возникшую озабоченность, воплотившуюся в немое недоумение. Такова была захватывающая погоня за самым ужасающим кукловодом Лондона, постепенно удручающая Шерлока. Он знал, что Преступный Лорд окажется в его сетях, а после этого и множество более мелких преступников, как стая невзрачной рыбешки с огроменной форелью. Однако, чем дальше заходила эта игра, тем страннее складывались совпадения. Последнее движение стало отрывистым и резким, прямо как окончание страстного испанского танца. Опущенные веки совсем немного приподнимаются, позволяя лицезреть реакцию молчаливого зрителя. У Лиама непроницаемое, задумчивое лицо, надеевшееся скрыть всю его эмоциональность вплоть до того момента, когда он не подберет удовлетворительное для случая поведение или слово. Он выпрямляется, чуть ли не до болезненного хруста в спине, и, как в замедленной съемке, одаривает скрипача уверенными аплодисментами. Просьба Мориарти " воспроизвести что-то, не покидающее мысли в голове " была выполнена безукоризненно. Впрочем, все, что касалось Шерлока Холмса, не стоило недооценивать. Услышанную композицию можно было назвать по-дьявольски искусной, прямо как Кампанелла Николо Паганини. Если бы Уильяма спросили, что бы ему хотелось слышать больше, он пришел бы к решению слушать Паганини по утрам, а Шерлока по вечерам. Потому что упускать шанс услышать два гения с непревзойденным талантом к искусству было бы неуважительно по отношению к себе. Мориарти доволен по-своему. Он совершенно не похож на Джона в своем превосходном владении эмоциями. Восхищение, которое многие бы приняли за глубокое уважение, в чужом взгляде было замечено Холмсом, и он опустил скрипку со смычком на кресло, демонстративно довольствуясь проделанной работой. Хотя, вероятнее всего, ему нравится такой уединенный момент, когда не следует типичных слов, выражающих потрясение от услышанного. В этом их главная особенность — понимание друг друга без озвучивания мыслей. Казавшаяся нескончаемой встреча подходит к концу, и во рту появляется горький вкус разочарования. Приближаясь к проверяющему свои вещи и одетого как с иголочки Мориарти, детектив, как бы его прихоти не называл Мики, не желает, чтобы ручка его двери подавалась гостю сейчас. Лиам удостоверяется в полноценности своих вещей и готовится прощаться словесно, однако его останавливает протянутая рука в его сторону. Шерлок хочет продлить момент и своеобразно, как это обычно случается, закончить встречу. Дожидаться долго рукопожатия не приходится — Уильям достаточно сообразительный, чтобы понять, что от него требуется, в кратчайшие сроки. Однако представить дальнейшее развитие событий не удается даже в самых худших раскладах: Шерлок, прости его грешную душу, Холмс поднимает аристократично бледную ладонь на уровень своего лица и мягко касается губами её тыльной стороны. Дьяволята пляшут в этих тёмных глазах, и Преступный Лорд задумывается, насколько сильно это выбило его из колеи. Причем, достаточно, чтобы его прищуренные глаза раскрылись полностью, а мурашки покрыли тело. Шерлок выглядит воодушевленным и слишком самоуверенным, когда отстраняется. Чужая ладонь сразу исчезает под пальто, не то скрываясь от будущего холода улиц Англии, не то от ошарашенности. — Мне не следует заставлять экипаж ждать меня. Прощайте, — стремительно открывая дверь и становясь спиной к собеседнику, проговаривает Лиам, тщетно пытаясь скрыть озадаченность в голосе. — мистер Холмс. После на дороге слышится стук колес, а для пешеходов предстает вид кареты аристократов. Знаменитый детектив Великой Британской империи провожает глазами этот объект и затем чуть не садится на кресло, где расположена его израненная временами скрипка. Он переставляет ее в более безопасное место и тянется за своим не менее привычным спутником, как Джон Ватсон, — сигаретой. Исполнив сонату Демону, он готов встретиться с ним лицом к лицу.