Параллельно

      Частный самолет вылетел из Бруклина в половине восьмого утра. Он возвращается в главный офис организации после встречи с главой очень успешного — но не настолько — бренда, который решил сотрудничать с ними и выпускать продукцию, используя их лицо. Что за продукция, Кеннинг не особо знал, грубо говоря, вообще не интересовался. Начальник лишь скинул все заботы на него и сказал заключить договор. Считайте, что он сделал ему одолжение, полетев в Нью-Йорк личным самолетом. Авиалайнер, прекрасного белого цвета, с шикарным салоном, креслами, музыкой и бортпроводницами, которые подбегали по первому зову. Ему подали крепкий кофе, завтрак, фрукты — всё, конечно, свежее и натуральное, идеально нарезанное. Он посмотрел на это никакими глазами. И дело не в том, что еда паршивая или подана, как дешевая. Этот взгляд знал каждый, кто обслуживал мужчину: уставший от жизни и обязательств, которые накладывает работа. Дело не в деньгах, драгоценностях и частных перелетах — к этому, как ни удивительно, Флег относился как к должному. Он привык, что окружен роскошью, пусть и на пару часов, как к потребности поспать или поесть. Но ему будет всё равно, если деньги пропадут. Пачки купюр никогда не вызывали в нём чувства собственной обеспеченности, радости или снисхождения к другим людям. Да и вообще, материально никогда не был привязан. Он был человеком медлительным, несколько грубым своим безразличием, но и притягивал других, вызывая у них сожаление. Как и сейчас, переведя взгляд на девушку в форме, которая ждала его слов, Флег замечал не первый раз в этих карих глазах, окружённых редкими, но длинными ресницами, осевшее, как ил в океане, желание утешить.       — Унесите это и подайте вино. Красное.       К слову ученый сидел в кресле не так, как подобает человеку в костюме с галстуком. Поза была раскрепощенной, но вместе с этим показывающая физическую усталость. Спина скатилась на сиденье, ноги раздвинутые и правая нога лежит на левой лишь пяткой, рука согнута на подлокотнике, голова вложена в неширокую ладонь. Вместе с этим Кеннинг прикрывал глаза, уставший эмоционально, и подносил бутылку тёмного к губам, вместо того, чтобы налить в бокал и не спеша потягивать, как делают молодые аристократы. Такой он человек, тихий, много не говорит, потому что не любит болтать о себе или о других людях. Люди любят сплетни, громкие скандалы, большие события — всё, что позволяет им вкусить новых эмоций и ощущений. Грех не прийти к подружке и не посплетничать за чашкой чая или кофе о своей знакомой, с которой учились, о том, как безвкусно одевается парень той самой знакомой, о моде, счетах за квартиру, потому что в этом месяце стрясли большую сумму.       Для себя он выделил две категории: первая, когда в беседе принимают участие два человека, и каждый из них выкатывает сплетни одна лучше другой, грандиознее, грязнее. Всё начинается с простого: "а ты видела в новостях… " и покатилось. Разговор заканчивается под вечер, когда всё уже сказано, когда высказано своё "А вот я бы сделала так и так… ". При этом ни одной фразы, обращенной к себе настоящему, только о чужом счастье, достатке, проблемах, но не о своём. Не о своём, так как сказать нечего. Жизнь этого человека полна разочарования от своих неудач, разбитых надежд. И единственное утешение для него — сплетни. Ведь, сплетничая, можно вообразить себе что угодно, сказать себе,что я был бы лучше, умнее, справедливее, терпеливее других людей. Но всё заканчивается фантазиями, неисполненные в реальность, потому что уже нет надежды на счастливое будущее.       Во втором случае во всём действии принимает участие один человек. Весь разговор принимает оборот помойного ведра, в которое льются все новости, скандалы, проблемы, а оно просто принимает это, не находя желания высказаться самому. И дело не в отсутствии чувств или событий, которые вызывают в нем эмоции, они как раз есть, в отличии от первого случая. Просто это ведро только для того и предназначено, что слушать лепет своего собеседника, ведь понимает, что тому нужно лишь свалить в бедное ведро все свои тяготы жизни. Что страшнее, так это полное отсутствие чувства вины или угрызения совести, потому что этому человеку не важно, треснуло ли это ведро, он принимает как должное, как функцию по умолчанию. И он абсолютно не понимает, что ему его собеседник не рад и хочет, чтобы тот наконец исчез, но звучит всеми уже приевшиеся: "ну я же твоя подруга. ". Так эгоистично поступать к человеку непозволительно, ему, может не особо нравиться слушать болтовню. Но продолжает, ибо без этого ведра его собеседник уже никто, да и само ведро теряет свой смысл, ведь оно всегда слушало.       Вне зависимости от ситуации, в которой находятся люди, они испытывают эмоции. И эмоции самые разные: от восторга до печали, от страсти до разочарования. Когда люди учат других людей как правильно жить, они никогда не зададут себе самый страшный вопрос: "а я счастлив?", потому что боятся заглянуть в себя, ошибки своей юности. Они никогда не обретут свободы, а лишь ложное чувство уверенности, потому что сами ничтожны. И все здесь сыграно на чувствах: они гонят нас, убивают, возрождают, раскалывают, а потом снова мы восстаем из пепла. Эти качели никогда не были понятны Флегу. Он сторонился всего, что вызывало чувства. Склад его души очень не прост, душа его была подобна туману: он стелется по всей земле, не давая увидеть настоящей картины мира. Порой он редел, давая Кеннингу толчок эмоций. Но он не понимал, что ощущал на самом деле. Когда люди плачут навзрыд или смеются во весь голос, он лишь слабо улыбнется или пустит слезу. Флег ощущал себя неполным, словно что-то не давало ему почувствовать всеми частичками души. Даже любовь была для него, как приглушенная искра от спички. Он спрашивал себя, что с ним не так, почему он так скуп на эмоции. Он даже представлял себе, как он чувствовал по-настоящему, так ярко, так много. Но вопрос так и не нашёл ответа. Универсальное утешение для человека, опустившегося руки — смирение. Смирение оправдывает неудачи, не тревожит душу, потому что "не было другого выхода". Поэтому Флег не желал иметь дело с чувствами, ведь смирение давало ему покой, когда чувства лишь тревожили.       Нельзя сказать, что он вел себя холодно с другими людьми. Даже наоборот, Кеннинг неосознанно вызывал сожаление к своей персоне и, когда человек желал ему помочь, желал признаться в своих сокровенных чувствах к нему, то мягко, насколько был способен, отвечал, что он не тот, кто ему нужен. И раз за разом это отравляло его. Но он выпивал этот яд до дна, превращая страдание в смирение.       Половина бутылки была выпита минут за двадцать. Лететь ещё почти два часа.