Отрезки

Яко потянулась к нему, схватилась пальцами за ткань рубашки, чуть ли не вмазалась в его лицо: зубы неприятно стукнулись о чужие, а во рту оказалось неожиданно мокро, — до неприятного мокро. Она вообще не знала, правильно ли делает. Не слишком ли она резка, не слишком ли много слюны стекает с уголка её губ, не слишком ли глупые её движения. Она делает что-то, потому что ей кажется, что так делали в том подростковом сериале, который они недавно смотрели с Канаэ, и она даже не задумывается над той сценой, просто бездумно пытается повторить. Яко не уверена даже, что хочет этого. Ей хочется просто побыть живой. И она не может сказать, почему решила, что секс — слово, которое до сих пор обжигает ей стыдом язык, — поможет ей в этом. Почему именно этот человек перед ней, именно сегодня ночью должен решить её проблемы. Как в насмешку над её желанием, глаза перед Яко мертвы. Она вглядывается в эту мутную мыльную воду вокруг зрачка, глядит до невозможного долго, и понимает, что под ней — металлическая стена. Занавес, которые не поднять, не приоткрыть, под который не заглянуть. Яко хочет знать, что он думает. Почему не останавливает, почему позволяет мучать свои губы, волосы, шею. Почему так неспеша и словно безвольно снимает с неё одежду. Яко прижимается к нему, обжигается о холод его тела. Оно кажется слишком твёрдым, не костлявым, но напряженным, словно он готов защищаться, словно она — враг-захватчик. Оно всё изрезано старыми шрамами, и от одного взгляда на них Яко начинает мутить. Она не может сделать ничего, кроме как запрокинуть голову и дырявить глазами размазанную в темноте стену. Сасадзука понимает её действия по своему. Вздыхает устало и смотрит словно с укором. Но не останавливается. Он не отговаривает её. С утра, проснувшись на самом-самом рассвете, Яко кажется, что она брошена. Ей кажется, что тело рядом с ней — абсолютно чужое и незнакомое. И она действительно начинает в это верить, когда прислушивается к дыханию и понимает, что его нет. Она в страхе трогает его плечо рукой — и натыкается на ледяную статую. Сасадзука открывает глаза, словно это лёгкое касание руки — самая наглая интервенция в его сон, — и поворачивается к ней. Только что проснувшийся, он выглядит мягче, но Яко помнит, что под дымкой — твёрдый и холодный металл. Она проклинает его за то, что он не остановил её и себя, за то, что не смогла сделать это сама. Она даже хочет расплакаться, но чувствует, что не сможет уважать себя после этого. Яко хотела себе собственную жизнь без приказов и правил. Вот, получите, распишитесь. Сасадзука зовёт её в душ, и она соглашается. Они долго не могут настроить воду так, чтобы было комфортно обоим, и в конечном счёте мужчина соглашается на её условия и стоит под кипятком. Яко наконец может на него посмотреть: при свете дня его шрамы не выглядят такими пугающими. И пусть она с самого начала понимает, что не будет в действительности рассматривать его тело, всё равно с горящими щеками цепляется глазами за его торс, не смея опустить взгляд ниже. Сасадзука терпит это, чуть прикрыв веки. Стоит ей закончить и отвести взгляд, он выключает воду. Яко тут же становится зябко и холодно, она поводить плечами, и в следующий миг на них ложится полотенце. На них — не только на плечи, но на них обоих. Яко смущена до безумства, её буквально прижимают к себе. И стоит жару, ударившему в голову, спасть, как она понимает, что вот сейчас она действительно хочет его. Но с утра ей ничего не достаётся.