Отрезки

Это был первый раз, когда Эйши просыпался настолько убитым. Конечно, умом он понимал, что это проделки мозга, попытка подменить реальность — в больнице, только-только после реанимации с пробитым Саем лёгким, просыпаться было явно хуже. Но это было слишком давно и слишком неважно: важно было то, как с ним поступила Яко. На часах было всего пять утра, лёг он в час. Тело ощущалось пережеванным, но Сасадзука с ходу мог определить, где хуже всего — в голове. Она не болела, но мысли, весьма уничижающие, гудели роем огромных мух, так и грозясь всем своим скопом, всем своим давлением попросту пробить черепную коробку. Эйши обычно не занимался самобичеванием и частенько предпочитал не думать во избежание, но сегодня ему было очень по-подростковому тошно. Мужчина сел на диване и уставился в пустую тьму квартиры. Хотелось чего-то. Например, сигарет; он сцапал со стола пачку, вытянул одну штуку, но выкинул, не успев щёлкнуть зажигалкой: стоило его губам только коснуться фильтра, как накатил рвотный позыв. Нужно было что-то другое. Эйши встал, раздвинул пошире шторы, чтобы хоть какой-то свет проникал внутрь и прошёлся по кухне. Заглянул в пару ящиков и достал коньяк. Он не собирался напиваться. Не сегодня. Так то он вообще не хотел скатываться в алкоголизм, всё ещё считал себя выше, сильнее чувств: если бы пол года назад кто-то сказал бы ему, что он будет убиваться по девчонке, он бы, наверное, даже рассмеялся — чтобы он, да вот так? Сейчас было не смешно. «А я правда сильный?» — крутилось в голове заезженной пластинкой. Мужчина привык полагать, что да. Теперь уже был не уверен. Если чувства и эмоции — это слабость, то ему стоило бы сдаться и признать — он как минимум дал слабину. Ощущение было до тошноты мерзкое, как слизь, стекающая и обволакивающая всё тело, как насекомые, забирающиеся под кожу. Жалел ли он хоть на миг, что ввязался во всё это? Нет. С первым стаканом стало чуть легче: мысли сбились в кучу и стали путаться, создавая дурацкие, но местами забавные комбинации, уж явно лучше чем то, что было до этого. Эйши бодро плеснул себе ещё половину, отпил пару-тройку глотков и понял, что переборщил: в голове, подобно назойливому жужжанию комара, появилось желание ей позвонить. — Чёрт, — выругался он сквозь зубы, вылил алкоголь в раковину и снова вернулся в гостиную. Спать в постели не хотелось. Он успел привыкнуть к теплу под боком, а на белье всё ещё остались складки — словно Яко-тян лежала там совсем недавно. Вся его квартира была завалена её вещами; он впопыхах убрал их в шкаф, лишь бы не видеть, а то становилось до боли тоскливо, как в приюте. Лучше бы она их забрала сразу, все, чтобы ни следа не осталось. Но они были. И Сасадзука просто перестал заходить в свою спальню, лишь иногда быстро заскакивая и забирая одежду. Там, в бардаке, скалило зубы одиночество — тот, с кем он разучился считаться, и не знал, как вести себя. Люди — самый сильный и самый противный наркотик. Никогда не знаешь, к чему они тебя приведут, может, на небеса, может в ад, может заставят блуждать то туда, то обратно, как буднюю электричку; а оттого хочется ещё больше. У Эйши было прекрасное терпение, но только до тех пор, пока он держал себя по рукам и ногам, ещё лучше — за шею; стоило дать хоть глоток воздуха и его выбивало из собственных рамок, так, что кости ломались о бывшие стены границ. С Яко было проще — она позволяла ему дышать, а он держал её, чтобы не сдуло. Только вот, как показало время, его хватки оказалось недостаточно: то ли ветер был слишком сильный, то ли Яко слишком уж ветреная, но её унесло. И Эйши должен был признать себе — он ненавидел того счастливчика, что поймал блудную девочку. Саму Кацураги он не ненавидел, просто не мог. Как бы ему не было плохо, это «плохо» не имело к ней отношения, словно логическая цепочка так и не выстроилась. Была Яко-тян — белокурый лучик света, которая любит забраться к нему под бок, как котёнок, которая во сне кажется совсем неживой, которая чихает от лилий и не умеет дарить подарки; и была давящая пустота, тоска и тревога, гонящие к истерике. Эйши зажёг свет в ванной и на ощупь, ослепленный, открыл кран. Сделал воду похолоднее и стал долго, кропотливо умывать лицо; плеснул прямо в глаза, чтобы защипало, а потом посмотрел на себя в зеркало. Последнюю неделю он так плохо спал, что синяки под глазами разлились, словно следы от кулачного боя. Глаза казались меньше и словно терялись на лице, только неестественный, непривычный блеск выдавал их наличие. Он выглядел отвратительно и чувствовал себя также, но всё ещё ни на миг, ни на грамм не ненавидел Яко-тян. Он её любил и, похоже, любил безумно. — Я её люблю, — повторил Сасадзука сам себе, глядя в отражение, — гордо сдавило спазмом от непривычных слов. Она всегда хотела слышать эту фразу чаше: «Я тебя люблю». Но, видимо, так и не дождалась. Ему стоило быть, как Ногами-сан. Держать её не просто близко, держать её на поводке. Затянуть потуже ошейник, притянуть к ноге и не отпускать. За неповиновение — наказывать. Можно — дрессировать. Вообще-то, он мог, иногда — очень часто — даже хотел. Но Эйши её было жаль. Видел её лицо, большие глаза, такую худую фигурку, и рука просто не поднималась. Эйши вышел из ванны, но до дивана дойти не успел. Взгляд сам собой зацепился за бутылку, оставленную на кухонной тумбе, и тело вернулось туда. Он долго стоял рядом и смотрел, как поблескивает в тусклом свете уличных фонарей алкоголь, а затем перехватил горло пальцами и убрал в шкаф. Не важно, слабый он или сильный, а Яко-тян подобного не одобрила бы. Мало того, она бы расстроилась, узнай, что он начал пить. От расстройства недалеко до жалости, а этого по отношению к себе Сасадзука терпеть не мог. Кацураги была сердобольна до безумия, и если бы она вернулась к нему лишь из-за этого, он бы никогда не смог уважать себя.