Бессилие

Олег попадает в поцарапанную замочную скважину только с третьего раза, потому что на лестничной клетке кто-то опять выкрутил дышащую на ладан лампочку и воспаленный усталый мозг настойчиво врет, что скважины минимум две. Горький лекарственный запах, вгрызающийся в крошечную квартирку с упорством, которому он — студент-троечник, никак не способный одолеть свою порцию гранита знаний, может только завидовать, провожающий Олега по утрам и верно ожидающий его возвращения целыми днями, нежно обнимает, встречая с вечерней смены. Сережа на встречу не выходит. Ну конечно. Значит опять сидит и зубрит. У Сережи — грант, курсовая, недописанный код и конспект с лекции по философии, которую он пропустил, свалившись перед аудиторией в обморок. У Олега — поставленная на ту единственную пару философии в неделю дополнительная смена за вынужденно отпросившуюся на больничный сотрудницу с подхватившей ангину дочкой и запертая в кособокой тумбочке мятая тетрадка в которой ни одной записи по предмету. Он рвано выдыхает, сползая по стенке темной прихоженьки прямо на грязный пол, который Сережу по-человечески просят помыть уже неделю. Пакет с лекарствами глухо бьется об истертый советский паркет елочкой и в голове облегченно пролетает: " значит стеклянного не было». Олег абсолютно без понятия, что бы он делал, если бы один из драгоценных препаратов с невыговариваемым сложным названием минимум из трех слогов, разбился. Наверное, Сережа бы расстроился… Он не может заснуть сам и, если его не контролировать, ест таблетки горстями. Потому что: «Олег, ну пойми, я так не могу, мне очень нужно». Потому что: «Олег, я либо сдохну, либо провалю сессию». Потому что: «Волче, родной, пожалуйста, купи, когда пойдешь с работы вот это, оно вроде рабочее». Олег купит ему что угодно, если это означает отсутствие на тонких, как веточки, веснушчатых запястьях уродливых красных росчерков, а в разбросанных по всем горизонтальным поверхностям альбомах и тетрадках — тревожно-черных человекоподобных фигур с вороньими крыльями, но это, наверное, должно работать по-другому. Мысли неповоротливые и тяжелые, как каменные глыбы, но Олег зачем-то, в истинно Сизифовом стиле, все равно продолжает думать. Он мало знает о человеческой психике, но на то, чтобы понимать, что Сережины истерики и нервные срывы, с летающими по всей квартире вещами и заляпанными бурыми пятнами подсохшей крови лезвиями бритвы, не являются нормой, много ума не требуется. Нужно искать психолога…или психиатра. Сложно. Глаза печет. Хочется то ли заплакать, то ли напиться в хлам — Олег не очень разбирается в собственных эмоциях. Неважно. Плакать ему, как «мужику», не положено по праву рождения, а бухать-по средствам. Купленная на жалкие остатки Сережиной повышенной «за отличную учебу и активное участие в жизни университета» стипендии пачка сигарет мертвым грузом оттягивает карман потасканной кожанки, своим весом увлекает остатки совести на самое дно, в пучину самокопаний и вины. Его по-человечески просят бросить уже лет пять, но он конечно же все никак не бросает. Нужно встать, раздеться, пойти на кухню и поставить лекарства в шкафчик для посуды, проверить спит ли Сережа, лечь самому, поставить будильник и каким-то чудом встать по нему к первой паре. Нужно, нужно, нужно… Ебаное бесконечное нужно, давящее на сгорбленные под весом всей добровольно-вынужденно взваленной на плечи хуйни и сдавливающее своими мерзкими длинными пальцами легкие, отчаянно пытающиеся сделать еще один вдох. Олег заебался. Он не может заставить себя пошевелить и пальцем и за собственное бессилие вроде как стыдно, а вроде и похуй. Заснуть прямо здесь и сейчас в принципе даже не кажется странным или непривлекательным — будучи не самым удачливым ребенком и не самым простым подростком, он спал и в местах гораздо, гораздо более сомнительных. Скажем, в обезьяннике в приятнейшей и интеллигентнейшей компании мусоров, проституток и бомжей, потому что одному слегка пьяненькому после на двоих выпитой бутылки украденного в ближайшем от детдома универмаге вина ценителю прекрасного вопреки комендантскому часу захотелось в канун нового года насладиться красотами ночного города. Воспоминание о злополучной прогулке к собственному удивлению оказывается неожиданно приятным, и мысли о давно прошедшей ночи сворачиваются в грудной клетке теплым клубком, тычущимся и лижущемся в ребра. Олег закрывает глаза и под веками у него кружится бесконечный хоровод разноцветных Сережиных таблеток: болеутоляющие, снотворные и успокоительные; против нервной возбудимости, раздражительности, тревожности, повышенной утомляемости, бессонницы, депрессивных состояний и панических расстройств; те, что отпускают без рецепта и те, которые можно купить, только предъявив написанную корявым невнятным почерком филькину грамоту, выданную каким-то там другом из меда за чисто символическую плату. Из странного недотрипа его вырывает внезапно раздающийся на лестничной клетке грохот и дребезжание и следующее сразу за ним отчетливое «блять», подхваченное эхом. Несколько минут копошений. Входная дверь со скрипом открывается, щелкает выключатель и, для острастки пару раз моргнув, неохотно загорается свет. Олег разлепляет свинцово тяжелые веки и, щурясь, внимательно смотрит на удивленно застывшую на пороге фигуру. Сережа…глупо моргающий мокрыми от снега ресницами, с выбившимися из хвоста липнущими к раскрасневшемуся лицу непослушными рыжими прядками и дурацким золотым подарочным пакетом в правой руке. Отмерев, Разумовский аккуратно закрывает за собой дверь и неловким шагом доходит до середины прихожей. «Олеж?» — голос у него обеспокоенный и какой-то виноватый — «Ты чего тут сидишь в темноте?». Нужно поздороваться, ответить, сделать хоть что-то, но сил совершенно нет. Сережа, похоже испугавшись отсутствия какой бы не было реакции, резко бледнеет лицом и тихонечко садится рядом, отставив в сторону недовольно звякающий пакет. От него пахнет алкоголем и яблочным мылом — набор, по которому можно безошибочно определить человека, бывшего на «шабаше» в 23 комнате… Значит, хотя бы не просидел весь вечер один перед компьютером. Сережа шарит по лицу Олега огромными жалобными глазами и, видимо не найдя в равнодушном выражении ответов, неуверенно тянется ко лбу ладонью. Холодные пальцы кажутся божественным даром свыше, и Олег неосознанно подаётся навстречу движению. «Олеж, тебе плохо?» — Сережа нервно закусывает губу и бледнеет еще сильнее, почти сливаясь с грязно-белой стеной. Олег знает, что он панически боится болезней и приступов и, судя по виду, если его не успокоить, через пару мгновений грохнется в обморок. Пересохшие губы отказываются слушаться и в горле саднит, когда он упрямо проталкивает через него тихое, хриплое: «Все хорошо». Обиженный презрительный смешок. Глаза напротив тут же загораются и зеленеют от злости и Сережа, убрав руку и мгновенно ощетинившись, через зубы цедит: «Пиздишь, Волков!». Заебало. Олег понятия не имеет, чем вызвана эта неуместная вспышка и ему откровенно насрать, вечные Сережины перепады настроения ему сейчас нахуй не упали. Из глубины души поднимается удушливая волна раздражения и, подчиняясь порыву, Олег от всего сердца говорит емкое и честное: «Иди нахуй». Становится очень-очень тихо. И стыдно. На Сережу, который по-детски шмыгает носом и виновато втягивает голову в дрожащие худенькие плечи, съеживаясь и становясь меньше, Олег старается не смотреть. Блять. На него же ругаться вообще нельзя… Какой же он жалкий, господи. Вот зачем он это сейчас спизданул? О нем просто побеспокоились, нужно было честно сказать, что все плохо, и не устраивать сцену. Олег бьется об стенку затылком и обреченно вздыхает. Он успевает мысленно похоронить себя заживо несколько раз, когда чувствует, как его мягко тянут за рукав, и против воли смотрит на тут же отворачивающегося Сережу. Неуверенно, словно боясь, что его прогонят, Сережа побитым котенком робко ластится к плечу, не осмеливаясь в ответ поднять взгляд от пола. Становится больно и тошно. Олег притягивает его к себе, обнимая так сильно, как позволяет боль и усталость в руках, зарывается носом в рыжую макушку. «Все хуево, Сереж» — слетает с языка вместо извинений — «Все пиздец как хуево, родной». И это работает. Сережа крупно вздрагивает и прижимается всем телом, вцепляясь тонкими пальцами в плечи. Горькая, травящая душу правда, от признания которой они отчаянно убегают последний год, произнесенная вслух, словно становится реальнее и ощутимей, с головой накрывает, проникая в каждую клеточку тела, заставляя остановиться и осознать очевидное. Все почему-то резко становится очень просто. Легко. Словно с плеч упала часть той самой неподъемной хуйни, что он постоянно таскает на хребтине. Тело невесомое, почти как перышко и Олега распирает иррациональное странное чувство счастья, хотя, наверное, стоило бы все-таки плакать. Сережа, абсолютно не понимающий, что происходит, но всегда остро чувствующий смену гнева на милость, опасливо поднимает заплаканные голубые глаза и расплывается в едва заметной подрагивающей улыбке. «Давай я тебя отпрошу у ректора на неделю?» — предлагает он заискивающим ласковым тоном, тычась в шею носом. «Отпрашивай» — отвечает Олег заплетающимся языком, прекрасно зная, что за неделю не изменится нихуя, но отчаянно цепляясь за обещание крошечной доли комфорта.