Сегодня не до смеха

— И что дальше? Вопрос, который лучше бы никто из них никогда не задавал. Он всё равно почему-то срывается с губ и неотвратимой лавиной накрывает обоих. Вопрос, на который так страшно и неприятно узнать ответ и одновременно хочется его услышать больше всего. Чтобы наконец-то спали обручи напряжения, и можно было сделать хотя бы один вдох свободно. Задолго до встречи уже были составлены десятки ответов, планов, стратегий, изо дня в день обдумывались, размусоливались, взвешивались. А по итогу лишь тишина и тяжёлый, разъедающий взгляд. Мона поджимает губы и резко отворачивается, но так и не встаёт с постели, оставаясь в его объятиях. Непривычно распущенные волосы хлещут Скарамуччу по груди. Раньше ему не нравились длинные волосы у партнёров, а сейчас почему-то щекотно и приятно. Что угодно приятнее его прошлой жизни. Скарамучча смеётся, оглаживая россыпь мелких родинок, так похожих на созвездие Омена, между лопаток. У него красивый заливистый смех, но Моне всё равно хочется, чтобы он замолчал. Сегодня не до смеха. — Ты опять оставляешь меня без ответа. — Он кусает Мону в плечо, сжимает бока, прижимая как можно крепче к себе. Чувствовать её тепло, а не смутные отголоски, приятно настолько, что дрожат руки и странно пощипывает в носу. — А ты не думала, что я могу обидеться или расстроиться? Мона слышит, как бьётся чужое сердце, и не ощущает больше той всепоглощающей беспросветной пустоты. Почему-то от этого становится ещё ужаснее. Думать, анализировать и прийти к правильным выводам. Сказать то, что должен, и что действительно хочешь. Выжить и не потерять ничего и никого. Нужно сделать хоть что-то, но не выходит совершенно ничего. Они не просто сходят с намеченного звёздами пути — их решения даже хуже падения в бездну. — Ты ставишь меня перед слишком сложным выбором. На самом деле выбор не такой уж и сложный, просто какое бы решение она ни приняла, последствия будут ужасными и груз ответственности останется с ней до самого конца. Возможно, этот самый конец — в виде кинжала в горле, — наступит намного раньше. Куда раньше, чем она сгорит под осуждающими взглядами друзей и знакомых. — Ну да, когда я ставлю тебя на колени, то это значительно проще. Скользя взглядом по заставленной книгами комнате, по распахнутому окну и едва колыхающимся занавескам отвратительно жёлтого цвета, Мона думает, что где-то допустила ошибку. Или ошибка сидит у неё за спиной и медленно разъедает её. — В следующий раз я задушу тебя своими бёдрами, и тогда точно всё станет просто и понятно. Скарамучча зарывается пальцами в её ещё влажные волосы, легонько стягивает на затылке, царапая и вынуждая откинуться ему на плечо. Он так и не научился просить и объяснять. И пока он трётся носом о её висок, Мона впервые считает его пульс. Чувствует биение жизни в его венах и неосознанно надеется, что больше его не будут мучить кошмары. — А будет ли тот следующий раз? Самое отвратительное здесь — чувствовать его тепло, запах его кожи, ощущать её солоноватый от пота вкус. Слышать, как он дышит, как бьётся его сердце. Знать, что он по настоящему живой. Ощущать, как на небе на месте взорванных звёзд загораются новые, как старые меняют своё местоположение. Мир действительно накренился, и она вместе с ним. Запахи сливаются с желаниями, мечты путаются среди эмоций, реальность крошится вместе с уверенностью и здравым смыслом. — Значит, ты всё уже решила. Скарамучча не спрашивает, а лишь подводит черту, и Моне нужно всё время мира и ещё чуть-чуть, чтобы всё-таки перестать гипнотизировать эти отвратительные занавески и посмотреть ему в лицо. — Угу. — Непривычный блеск в его глазах подобен летнему ночному небу. Только вот ночное небо не настолько прекрасно. — Решила. Моне кажется, что они оба забывают, как дышать, а звенящая тишина оглушает. Наверное, им обоим очень страшно. Ещё немного, и такой привычный мир пойдёт рябью. Отразится в кривом зеркале и разлетится на бесконечное множество мелких кусочков. — Я останусь с тобой, несмотря ни на что. Мона успокаивающе гладит его по щеке, вкладывая в этот жест всю имеющуюся у неё нежность. — И никогда тебя не брошу. Мона притягивает его к себе и целует в закрытые веки, повторяя как мантру своё обещание. Её губы становятся солёными, но она не обращает на это внимания, продолжая покрывать лицо Скарамуччи поцелуями. Тихая клятва верности оседает неслышным шепотом у неё на груди.