Сюита для Тэхена

В июле Чонгук играет не переставая. Пальцы в привычном жесте касаются натянутых на смычок струн, на подбородке остается едва заметный розовый отпечаток музыки. Кончики все-таки саднит, но Чонгук играет, снова и снова поспевая за мелодичным рисунком. Июльский ветер позволяет себе слишком много, путаясь в кудрявых волосах и щекоча лоб, но юноша на это лишь прикрывает глаза, пытаясь сконцентрироваться на том, что такими красивыми переливами вырывается из-под его пальцев. Его музыка. Это его язык, на котором он говорит с миром с самого детства. Каждая нота, полутон, переход в другую тональность – слова, предложения, интонации. Этот язык прекрасен. Ресницы пушатся, на приоткрытых розовых губах то и дело появляется едва заметная улыбка, но ее мало кто видит. Чонгук играет для ветра. Для солнечных зайчиков, которые прыгают по прозрачным листьям зеленых лип, для каждого, кто захочет остановиться и послушать, а главное – услышать то, о чем говорит Чонгук. Ему хочется говорить о многом, но у него так плохо это получается передавать словами, а музыка… Она словно сама ведет Чонгука за собой, пальцы послушно следуют за смычком. Музыка сама говорит за него. Она течет в его венах, светится золотистыми струйками и блестит в его карих глазах. Кто-то однажды сказал, что у Чонгука в глазах могут отражаться звезды. Но это была музыка. Незамысловатая мелодия, в тот момент пропитавшая сознание. Чонгук часто так: ходит, смотрит под ноги и напевает что-то, и потом вдруг берет карандаш, на пустом листе рисует семь линий, а после… Рождается очередная история. Чонгук рассказывает о так неожиданно начавшейся грозе, о том, как розовыми всполохами озарилось небо первым вечером лета, о том, как маленькая девочка бежала вверх по холму в городском парке и тянула в небо тоненькие ручки – ловила воздушного змея, а он был так высоко… Ей его не достать, пока ветер сам не решит вернуть разноцветного бумажного крылатика на землю. Чонгук пишет о смехе, который слышал у фонтана в соседнем сквере, о том, как красиво танцуют солнечные лучи на подушке.   Его скрипка – его язык. Его смычок – его мимика. Пальцы танцуют на древке, перебирают струны, а люди замирают, не в силах оторвать усталый взгляд от юноши, в волосах которого путается солнце, а на кончиках пальцев рождается мелодия очередного летнего вечера.   Чонгук открывает глаза, улыбается, пробегаясь взглядом по окружившим его людям, а потом вдруг решает посмотреть наверх. Эта улица, на которой он так часто играл… Он замечал этот балкончик и раньше, но… До этого на него ни разу никто не вышел, а сейчас… Чонгук чуть щурится, а потом пытается разглядеть того, кого увидел. Это… Паренек, кажется, одного возраста с Чонгуком, может чуть старше. Он стоит, оперевшись руками о бортик балкона и неотрывно, широко раскрытыми глазами смотрит на закатное небо. Не вниз, где люди, машины, суетная жизнь, а вверх, на небо. Светлые волосы падают на лоб, пальцы до белых костяшек сжимают перекладину, во всяком случае Чонгуку так показалось. И он вдруг делает то, что сам от себя не ожидал: - Эй! Наверху! – Чонгук зачем-то машет рукой, люди непонимающе поднимают головы, пытаясь найти того, кому кричит этот милый уличный музыкант. Парень на балконе, кажется, почувствовал, что на него смотрят десятки глаз, так что вскоре опустил взгляд вниз.   И Чонгук замер. В голове образовалась абсолютная тишина. Он просто смотрел в ответ, в глаза тому странному парню на балконе, который вдруг тепло улыбнулся. И потом… Чонгук неожиданно услышал: флейта. Несколько быстро сменивших друг друга нот, и вот вступила скрипка. У него нет времени записывать, он хочет сыграть эту мелодию для этого… Загадочного принца, будто бы запертого в башне. Почему Чонгук раньше не видел его? Он ведь часто играет здесь.   А мелодия лилась дальше. Людей становилось все больше и больше, все они смотрели то на Чонгука, то пытались уследить за взглядом уличного скрипача. А Чонгук смотрел вверх, боясь, что, если моргнет, странный паренек исчезнет. Но тот неподвижно стоял, немного потерянным взглядом пронизывая толпу внизу. Он не понимал, почему все эти люди щурятся на вечернем солнце, но все равно поднимают на него глаза, почему милый музыкант с кроличьей улыбкой вдруг помахал ему, почему так красиво путаются темные волосы у висков, почему пальцы так изящно держат смычок… Тэхен не понимал. Просто вдруг стало так тепло внутри, что он решил смотреть в ответ. Этот скрипач… Он действительно словно был соткан из летних солнечных лучей. Они золотыми зайчиками блестели в его глазах, а эта улыбка?.. Тэхен подумал, что эту улыбку замечают далеко не все, а еще он очень хотел увидеть ее снова.   Чонгук вдруг замер. Люди внизу захлопали в ладоши, медленно расходясь и в итоге оставляя уличного скрипача и мальчика на балконе одних. Чонгук снова помахал рукой. - Ты слушал мою мелодию? Я играл ее для тебя! – Он улыбается, поднимая вверх смычок, а потом… Внутри все замирает, в голове пустота, но после такой пустоты не рождаются мелодии. После такой тишины обычно слезы горьким обручем сковывают горло. Паренек на балконе поднимает в воздух руки, рисуя ими странные узоры, значение которых Чонгук не понимает. Он… Он не понимает.   Паренек с балкона лишь грустно улыбается, растягивая губы в квадратной улыбке, а потом по этим самым губам, словно по нотам, Чонгук читает: - Я не слышу.   Горько. Очень. Настолько, что Чонгуку кажется, будто уже сумеречный ветер сдул с его щек незаметно появившиеся слезы. Чонгук не записал эту мелодию. Он жива лишь в его памяти, но, если этот мальчик с балкона исчезнет, Чонгук ее не вспомнит. Ему нужно видеть этого запертого принца, нужно читать по губам каждое слово, которое он превратит в аккорд.   На следующий день Чонгук приходит снова. Зачем – не совсем понятно, если учитывать то, что Тэхен его не слышит. Но Чонгук просто не может по-другому. Как и вчера, вечер медленно спускается над городом, солнце танцует на стенах домов, а Тэхен также стоит на балконе и смотрит.   Так проходит июль. И однажды вечером, когда солнце уже спряталось на крыши, перестав заливать сиянием город, Чонгук как обычно пришел к балкончику, но принца там не оказалось. Чонгук мог бы начать переживать, ведь он именно сегодня хотел не просто сыграть Тэхену, уже давно перестав играть для других. Но тот сам вышел. Одна из дверей внизу открылась совсем неслышно, а потом Чонгук увидел, как Тэхен идет к нему. И улыбается. Улыбается так, что не улыбнуться в ответ просто невозможно. Тэхен останавливается на расстоянии метра, смотрит глазами-лучиками и словно достает до самой души, превращая Чонгука в свой личный музыкальный инструмент.   - Привет. – Чонгук протягивает ладонь, а после чувствует тепло тэхеновой кожи. А тот вдруг проводит пальцами по ушам и губам, после чуть потряхивая головой, но все также улыбаясь: «Я не могу слышать и говорить, но разве это важно?», - Чонгук читает это по чужой улыбке как по книге, как по нотной тетради. - Неважно. Совсем неважно. – Словно самому себе отвечает скрипач, неосознанно засматриваясь на чужое лицо. А Тэхен улыбается. Он хочет, чтобы и Чонгук улыбнулся.   В августе Чонгук написал «Сюиту для Тэхена». Каждый день они молча шли к вершине холма в городском парке и улыбались навстречу теплому ветру. Чонгук показывал Тэхену девочку с воздушным змеем, бежал с ним за руку, прячась от неожиданной летней грозы, любовался розовыми всполохами закатного неба, отражающегося в карамельных глазах.   В сентябре им исполнилось двадцать. Словно в листопаде, Чонгук терялся в пушистых ресницах, рисовал ровные линии, соединяя родинки Тэхена в единые созвездия. А Тэхен молчал. Лишь улыбался, а потом первый потянулся ближе, прикрыв глаза и едва коснувшись губ Чонгука своими. Чонгук тогда словно превратился в только родившуюся звезду, осветив своим счастьем самые отдаленные уголки вселенной. Тэхен лишь водил подушечками пальцев по его щекам, писал на спине слова, которые Чонгук через раз угадывал. Чонгуку бы хотелось, чтобы касания Тэхена остались на коже несмываемым узором. Ему так нравилось путать пальцы в золотых волосах. Целовать угол мягких губ и забирать улыбку Тэхена себе, даря свою в ответ. Тэхен пах предгрозовым воздухом, а еще чем-то теплым и светлым, словно рожь или вереск. Они любили друг друга тихо, молча. Чонгук напевал что-то, когда смотрел Тэхену в глаза, а тот в свою очередь касался пальцами его шеи, чувствуя вибрацию внутри и угадывая высоту звука.   В октябре Чонгук умер от лейкемии.     В ноябре Тэхен нашел его скрипку и нотную тетрадь.   В декабре Тэхену подарили слуховые аппараты.   В январе Тэхен снова достал глубоко спрятанные ноты и скрипку.   В феврале Тэхен наизусть играл «Сюиту для Тэхена». Он играл все, что успел написать Чонгук. Каждая нота – слово, поцелуй, улыбка, касание. Тэхен впитывал в себя мелодию, рожденную в уже остановившемся сердце, и из-под его пальцев невидимыми искрами вылетал такой любимый, еще живой в памяти звук - смех Чонгука. Его поцелуи остались для Тэхена вечным нотным рисунком, теплый шепот - шелестом страниц нотных листов. Чонгук будет жить. В каждой ноте "Сюиты для Тэхена".