Спаси меня

Йылдыз, ощутив почти невесомое прикосновение юной служанки, неохотно приоткрыла заспанные глаза. В её комнате было весьма темно — не ночь, конечно, скорее поздний вечер, однако Эда удивилась. Кажется, когда она общалась с врачом время близилось только к обеду. — Да? — хрипло протянула кареглазая, неуверенно приподнимая корпус и принимая сидячее положение. Голова казалась ей непривычно тяжёлой. В висках что-то болезненно пульсировало. Взгляд плохо фокусировался на объектах. Йылдыз точно понимала лишь одно — она явно спала слишком долго. — Госпожа Эда, уже восемь, вам пора принимать ванну, — тоненьким голоском ответила служанка, расправляя почти невидимые складки на своей чёрной юбке. Шатенка, устало вздохнув и интуитивно протерев глаза перебинтованными руками, неуверенно слезла с постели, чувствуя лёгкое головокружение. Как бы сильно кареглазую не раздражал факт того, что в её личное пространство постоянно вторгаются другие люди, она прекрасно понимала, что у неё банально не получится самостоятельно сходить в душ из-за сковывающей движения марли. Эде с трудом удавалось держать вилку меж пальцев, а о душевой лейке и вовсе речи идти не могло. Ей пришлось молча последовать за девушкой, искренне надеясь лишь на то, что после водных процедур её отправят дальше спать.

***

Йылдыз, ожидая, когда слуги закончат сушить и укладывать её густые волосы, равнодушным взглядом глядела на своё отражение: полупрозрачное кружевное бельё чёрного цвета красиво подчёркивало изгибы её стройного, слегка исхудалого тела; распахнутая тёмная накидка гармонично смотрелась на фоне её немного бледной кожи; чистые бинты на руках и ногах придавали всему «образу» некого шарма. Она могла бы сказать, что она выглядит красиво. Она могла бы сказать, что ей нравится ощущать идеальную гладкость своей кожи. Она могла бы сказать, что ей нравится, как сладко от неё пахнет кокосовым молочком. Могла бы… но Эда не скажет. Ей нисколько не нравится быть той, кого постоянно используют. Её вновь нарядили как бездушную куклу, вкололи в плечо обезболивающего, и она прекрасно знает ради какой цели всё это делается. Конечно, хочет верить в лучшее, однако всё-таки понимает, что вечер обещает быть тяжёлым. — Не смей трогать мой кулон, — ощутив, как чьи-то холодные руки легли на её шею в области застёжки, грубо кинула шатенка, через зеркало поднимая на одну из служанок полный ненависти взгляд. Йылдыз, кажется, ощущала, как ярый гнев полыхает в её измученных глаза, буквально поджигая серую безжизненную дымку в зрачках и превращая ту в адское пламя. — Но, госпожа, он мешает нам работать, да и, честно говоря, ваш кулон совершенно не подходит к… — начала тихонько оправдываться девушка, всё-таки не осмелившись снять с Эды цепочку. — Плевать я хотела на твоё мнение, тебе ясно?! — разворачиваясь лицом к трём служанкам, гневно восклицает шатенка, — мне на вас всех плевать, понятно?! Я вас ненавижу! Всех! Абсолютно всех! Йылдыз, весьма грубо оттолкнув локтями домработниц в сторону, быстрым шагом вышла из ванной комнаты. Ей хотелось кричать во всё горло, молясь на то, что кто-нибудь услышит её жалкие вопли с улицы. Ей хотелось громко рыдать, буквально выть от отчаяния. Ей хотелось хотябы завязать этот дурацкий чёрный атласный балахон, дабы хоть немного прикрыть свою наготу, однако даже этого она сделать не могла — бинты слишком крепко сжимали её бледные пальцы. Завернув за первый же угол, кареглазая буквально соскользнула на пол со стены, на которую шатенка с такими надеждами облокотилась. Мягкий ковролин врезался в разгорячённую водой кожу по всему телу. Горло неприятно саднило. В ушах ужасно звенело. Тело сотрясалось от немых рыданий. Кожа щёк привычно горела от слёз. Йылдыз из последних сил прижала ладошки к ушам, искренне не желая слушать взволнованные голоса служанок, почти в один голос говорящих что-то в духе: «Госпожа, вам плохо?». Устало подняв измученный взгляд на тусклый свет, горящего в начале коридора торшера, Эда громко всхлипнула и слабо улыбнулась, заприметив знакомый мужской силуэт — тень, внушающую полное спокойствие и родное тепло. Мираж, обманывающий возбуждённое сознание. — Серкан… — одними лишь губами протянула кареглазая, завороженно глядя на плохо освещённый угол особняка. Лёгкие женские ладони легли на плечи Йылдыз, аккуратно поглаживая. Силуэт в миг пропал. Девичьи веки стали донельзя тяжёлыми. Короткий вздох и хриплый выдох. Эда потеряла сознание.

***

Очнулась кареглазая в уже известных ей покоях Мелиха. Его временная спальня выглядела действительно дорого: роскошная двуспальная кровать, дизайнерская мебель, большой ковёр из шкуры какого-то животного. Схватившись за немного кружащуюся голову, девушка поспешила подняться на ноги. Ей не хотелось находиться в этой постели, зная, кому она принадлежит. Шатенка неуверенным шагом добрела до широкого подоконника, с трудом забираясь на тот. Эда безразлично глядела в окно, за которым в мраке ночи ярко сияли звёзды. Раньше ей нравилось часами наблюдать за многочисленными сияющими огоньками, но сейчас они казались ей такими безликим, такими скучными, такими холодными, что хотелось крепко сжать глаза, а, распахнув веки через несколько минут, увидеть палящее солнце, горячее, ласкающее щёки, дарящее надежду. Шатенка грустно вздохнула, отворачивая голову от окошка. Там за стеклом текла жизнь. Там за стеклом люди беззаботно смеялись. Там за стеклом было то, чего она так хотела… там была свобода. А она сидела в заточении четырёх стен, совсем не зная, что с ней будет даже через какие-то жалкие несколько минут. Её убьют? Изнасилуют? Пощадят? Вжав ногти до белоты в кожу собственных ног, шатенка сильно вздрогнула, слыша, как медленно опускается ручка двери, будто Мелих специально растягивает время, дабы сильнее её напугать. Сгорбив спину и мотнув головой, дабы почти полностью закрыть волосами лицо, кареглазая ещё более пустым взглядом уставилась в окошко. В мыслях кареглазой происходил настоящий хаос, она думала о слишком многом одновременно, от чего даже не успевала зацепиться ни за одну мелькающую в голове мысль, которая могла бы её хоть чуть-чуть успокоить, слышала в сознании лишь свой собственный голос, который так жалобно звучал: мне страшно… — Эда, любовь моя, уже поздно, — его голос послышался откуда-то позади девушки, а потом раздался звук защёлкивающегося изнутри замка, — ложись скорее в постель, нам пора спать. Женщина громко сглотнула вязкую слюну, слыша, как под весом парня скрипнула кровать и зашуршала ткань одеяла, но с места она сдвинуться не рискнула, находя широкий подоконник самым безопасным местом в этом логове маньяка. — Не вынуждай меня повторять тебе дважды, дорогая моя, — его голос заметно обрёл оттенки злости, от чего Йылдыз пришлось повиноваться. Опасаясь того, что парень её убьёт прям на том подоконнике, хотя, конечно, в данном случае смерть казалась уже и не такой плохой перспективой, шатенка осторожно слезла на пол. Уставившись в пол потухшими карими глазами, в которых, кажется, даже порой проглядывалась серая дымка, она неспеша дошло до постели. Осторожно устроившись на самом краю, Эда затаила дыхание, стараясь вдыхать как можно реже, она боялась того, что даже обычный вдох приведёт к ужасающим последствиям. — Не веди себя как обиженная сука, повернись ко мне лицом и обними, — кареглазая крепко зажмурила глаза, стараясь прогнать резко нахлынувшие слёзы, — мы же с тобой семья, любовь моя. В груди что-то болезненно заныло, а горло неприятно засаднило. Когда ещё совсем маленькой Эде родители читали сказки, она представляли себе, как вырастет, выйдет замуж за прекрасного принца и заведёт троих детей. Принц оказался совсем не прекрасным, а о детях от этого подобия человека она даже думать не хотела. — Мы не семья, Сеймен, — хрипловато отрезала она, интуитивно пряча лицо в подушку, опасаясь того, что парень быстро отреагирует на её слова. На удивление шатенки, ожидаемых побоев не последовало, мужчина лишь как-то подозрительно затих, пугая этим девчонку только сильнее. Она слышала, как в ушах билось её собственное сердце. Она чувствовала, как отвратительный холод прошибал её тело. Она знала, грядущая ночь будет очень долгой. — Давай тогда я перестану использовать защиту, чтобы ты в ближайший год стала матерью и наконец поняла своей тупой головкой, что мы с тобой до конца твоей жизни муж и жена, — запуская руку в копну кудрявых волос, принц с ощутимым надавливанием гладит женщину по голове, — скоро мы улетим в Дубай, там вырастут наши с тобой дети, а Турцию ты никогда больше не увидишь, дорогая моя, а если продолжишь так себя вести, то я избавлюсь от твоей Айфер, чтобы не пришлось даже приглашать её в мой прекрасный дворец на твои жалкие дни Рождения. — Ты настоящий монстр, я лучше себе шею перережу, чем стану носить под сердцем существ от тебя, — пылко выговорила девушка, стараясь не закричать от того, как сильно парень сжал её волосы. Кареглазая рвано выдохнула, когда хватка мужчины резко ослабела, Йылдыз прекрасно понимала, что своим языком только усложнит себе своё выживание в этом настоящем доме ужасов, однако сдержать свои мысли она не смогла. Ей хотелось высказать ему всё, что крутилось в её голове последние… дни? Наверное, если бы не наличие календаря в телефоне, то Эда бы без угрызения совести сказала, что вся эта имитация жизни происходила с ней уже целую вечность. Кажется, девушка уже даже не помнила тех спокойных дней, когда она могла просыпаться с улыбкой на лице, с просони начиная планировать свой досуг. Сейчас всё делали за неё: приносили еду лишь в определённые часы, купали по командам Мелиха или того хуже — заставляли делать то, что приносило ей боль. — А теперь слушай сюда, тупая шлюха, если ты хоть ещё раз скажешь нечто подобное в мой адрес, я убью всех, кто тебе дорог на твоих же глазах, — под хриплый вздох девушки он небрежно дёрнул её за руку, пододвигая дрожащее тело бедолаги к себе поближе, — ты будешь смотреть, как они медленно умирают в страшных муках, а потом я возьму тебя на их же могиле, чтобы почтить их память твоими беспомощными криками. Эда правда старалась не плакать, но очередная истерика оказалось слишком сильной, чтобы ей удалось взять ту под контроль. Горькие слёзы быстро потекли по её щекам, слегка щипля маленькие ранки на лице, от мысли о том, что Мелих действительно это сделает, если она ещё раз не совладает со своим прорывом эмоций и выговорит ему всё, что она думает о его скверной личности. — Почему ты такой жестокий? — складывая трясущуюся ладонь на грудь Сеймена, дабы обнять его, жалобно постанывает она, вновь ощущая крепкую хватку на своих волосам, — за что ты меня так ненавидишь?! — Что ты? Какая ненависть? Исключительная любовь, любовь моя, — слащаво смеётся он, наматывая кудрявые пряди на руку, — ты просто сама вынуждаешь меня быть с тобой грубым, иначе ты начинаешь открывать свой ротик не поназначению. Шатенка, поджав бледные губы, тяжело сглатывает слюну, вновь ощущая на языке привычную горечь. Она слишком сильно привыкла к этому вкусу, чтобы хоть немного морщится от соли. Слышит в ушах стук собственного сердца, вновь. Ощутимо онемевшие пальцы ей не терпится убрать с его тела, вновь. Хочется залезть под горячий душ, от которого бы в разные стороны расходились клубы обжигающего пара, дабы провести там сутки, а лучше двое, чтобы наверняка отмыться от липкого ощущения грязи, которую она чувствовала буквально всем телом, находясь рядом с этим человеком, вновь. Вновь ей хотелось проклинать саму себя за беспомощность. — Я постараюсь быть лучше, — хрипло бормочет она, понимая, что право выбора ей не оставили. — Вот и славненько, — проскальзывая ладонью от макушки женщины до её бёдер, с привычной ухмылкой не особо здорово человека произносит он, — дорогая моя. Шатенка громко шмыгнула носом, утыкаясь носом в край соседней подушки. Конечно, она не была глупой, прекрасно понимала, что столько водных процедур не потому, что ей решили дать подарок в виде spa-дня, ещё и изысканый комплект чёрного белья говорил девушке о многом, но, несмотря на это ей минутами ранее до конца не хотелось верить в худшее. Всё же она была достаточно оптимистичной личностью.

***

Если бы Эду спросили о чём самом безумном хоть раз в своей жизни думала она, то часами ранее шатенка бы без раздумий ответила, что о побеге. Сейчас ответ был бы иным — о хладнокровном убийстве, жестоком и безжалостном. Пустым взглядом рассекая белый потолок и слушая, как мирно сопит человек, находившийся в меньше, чем метре от неё, в её голове собралась целая дискуссия маньяков-профессионалов, которые буквально разрывали её сознание идеями о том, как и чем лучше совершить преступление. Эда Йылдыз, прозванная нежной феей, серьёзно размышлял о том, как вонзить нож Мелиху в шею. Дожила… И чем чаще она опускала взгляд на свою порванную одежду, кровавые подтёки на внутренней части бедёр, светло-бордовые синяки, тем больше ножевых ранений ей хотелось оставить на теле парня, таких болезненных, таких глубоких, таких, чтобы он хоть в последние дни своей жизни испытал ту адскую боль, к которой ей пришлось привыкнуть как к чему-то нормальному. Кареглазой так хотелось отомстить ему, что она серьёзно поклялась самой себе о том, что будет терпеть столько, сколько потребуется, чтобы втереться в доверие к своему мужу, а затем уже наносить решающий удар. Эда Йылдыз обещаний на ветер не бросала. Повернув корпус, дабы взглянуть на крепко спящего Сеймена, девушка не смогла сдержать широкой ухмылки, ублажняя себя фантазией о том, как однажды она с ним хладнокровно расправится. В сладостном предвкушение жестокой мести она облизнула потрескавшиеся губы, а затем вновь повернулась на бок, устремляя свой взгляд в окно, за которым ярко сияли звёзды. В их холодном свете она всегда видела надежду на лучшее, сейчас стало не исключением. Теперь Эда вновь обрела надежду на восстановление справедливости. Теперь Эда жаждала кровавой расправы. Кажется, женщина уже просто начала сходить с ума…