Пока я мылся я вскрылся

— Уходи, — сказал он. Голос был ровным. — Я не приму у тебя заказ. Он уже разворачивался, чтобы уйти в подсобку, спрятаться, не видеть. Но Макрон успел. Холодные мокрые пальцы сжали его запястье — не больно, скорее отчаянно, как будто от этого касания зависела жизнь. Вова замер. Кровь прилила к лицу, к вискам, к кончикам пальцев. Он не дышал. — Стой, — голос Макрона сел, прохрипел. — Я не за этим пришел, Вов. Послушай меня, пожалуйста. Дай мне сказать. Вова стоял не двигаясь. Чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как в груди поднимается тяжелая, красная волна — не боли, не обиды. Злости. Давней, выношенной, той, которую он затыкал подушкой по ночам и запивал таблетками. Спустя несколько месяцев, когда он ждал его — ждал каждую ночь, вслушиваясь в шаги в коридоре, — он так и не явился. А теперь что? Прибежал? Нашёл время? Рука Макрона всё ещё лежала на его запястье. Вова смотрел на эти пальцы — бледные, дрожащие, в синих прожилках. Потом медленно поднял глаза. И взбесился. Он резко вывернул руку Макрона — тот охнул, не ожидал, дёрнулся, но не сопротивлялся. Вова толкнул его назад, к стене, прижал всем телом, уперся предплечьем в грудь. Лица — в двадцати сантиметрах. Дыхание горячее, чужое. От Макрона пахло дождём, сыростью, усталостью — и тем самым одеколоном, от которого у Вовы сводило зубы. — Слышь ты, француз недоделанный. — Голос Вовы был низким, тихим, опасным. Он вдавил его в стену сильнее. — Проебал ты уже свое le bonheur. Макрон смотрел на него снизу вверх. Не отводил взгляд. Только кадык дёрнулся, когда сглотнул. Глаза красные, воспалённые — то ли от недосыпа, то ли от слёз. На щеках — солёные разводы от высохшей воды, от дождя, или тоже от слёз — не разобрать. Под глазами — фиолетовые круги, глубокие, как у человека, который не спал неделями. Седина на висках выпирала ярче, чем при тусклом свете уличных фонарей. Вова не видел всего этого сразу — только потом, когда отпустил и отошёл. Сейчас он видел только глаза. И ненавидел их. — А теперь вали из этого кафе и из моей жизни, — Вова наклонился ближе, почти касаясь губами его уха. Челюсть сжата, ноздри раздуваются. — Compris? Он выплюнул это слово, как плевок. Французское. То самое, которое Макрон когда-то вдалбливал ему на уроках, когда они ещё были учителем и учеником. Compris — понял. Жестокая ирония. Или месть. Тишина. Дождь за окном вдруг стал оглушительно громким. Где-то на кухне сорвалась капля с крана — и упала в раковину с металлическим звоном. Кофемашина зашипела и замолкла — кончилась вода. За шторкой подсобки кто-то замер — Борисыч, наверное. Не выходил. Слушал. Но не мешал. Макрон не сопротивлялся. Не пытался вырваться. Просто стоял, прижатый к стене, мокрый, постаревший, чужой. Его пальцы, которые ещё секунду назад сжимали запястье Вовы, теперь безвольно висели вдоль тела. Он смотрел на Вову и не моргал. В его глазах не было страха. Не было надежды. Было что-то другое — тяжёлое, тёмное, похожее на смирение. — Compris, — сказал он наконец. Тихо. Так тихо, что Вова услышал скорее движение губ. — Tout à fait. Всё понял. Совершенно точно. Вова сжал зубы. Ему хотелось ударить. Хотелось закричать. Хотелось, чтобы Макрон зарыдал, взмолился, попытался оправдаться — тогда было бы легче вытолкать его за дверь и забыть. Но он не делал ничего. Просто стоял и принимал. Как будто пришёл не просить прощения, а получить приговор. Пальцы разжались. Он отпустил Макрона, отступил на шаг. Руки дрожали — он спрятал их в карманы фартука, сжал в кулаки. Тело всё ещё помнило тяжесть чужого тела, прижатого к стене. Плечи ныли от напряжения. Макрон кивнул. Один раз, медленно, как будто голова стала слишком тяжёлой. Поправил пальто — мокрое, бесформенное, давно потерявшее цвет. На плечах ткань обвисла мешком, воротник промок насквозь и прилип к шее. Он не сказал больше ни слова. Развернулся и пошёл к двери. Каждый его шаг отдавался в груди Вовы глухим ударом. Пол сантиметра, сантиметр, два. Вода с его пальто и обуви оставляла тёмные пятна на кафеле — след, который быстро таял, как и всё, что было между ними. Колокольчик звякнул резко, отчаянно. Дверь открылась — и в кафе ворвался свежий, влажный воздух, запах мокрого асфальта и осенних листьев, которых не было. Вова стоял за стойкой, сжимая край, и смотрел в пол. Не на дверь. Не на него. В пол. Дверь не закрылась. Кто-то держал её снаружи. Вова чувствовал — на затылке, на спине, на том месте между лопатками, которое холодело каждый раз, когда Макрон смотрел на него. Он стоял на пороге. Ждал. Секунду. Две. Три. Ничего. Колокольчик звякнул в последний раз. Дверь закрылась. Шаги затихли. Остался только дождь. Монотонный, бесконечный, как эти полгода. Вова стоял, вцепившись в стойку. Ногти впились в дерево, оставляя маленькие полукруглые вмятины. Он не плакал. Не мог. Слёзы кончились ещё на втором месяце. Осталась только пустота — тяжёлая, давящая, как бетонная плита на груди. Он сделал вдох — не полный, грудная клетка сжалась, не пустила воздух. Выдохнул. Потом ещё один. Потом — выпрямился, провёл рукой по лицу, убрал волосы со лба. Взял тряпку с пола — холодную, мокрую, липкую от грязи. И пошёл вытирать стойку. Потому что больше нечего было делать. Потому что жизнь не остановилась. Потому что если он сейчас упадёт — не встанет уже никогда. А за окном всё так же моросил дождь. Борисыч вышел из подсобки через минуту. Ничего не сказал — только вздохнул, тяжело, по-стариковски, и закурил у входа, пуская дым в открытую дверь. Посмотрел на пустую улицу, на свет фонарей, отражающийся в лужах, на тёмную фигуру, которая уже исчезла за углом. Или показалось. — Завтра выходишь? — спросил он, не оборачиваясь. — Выхожу, — ответил Вова. Голос был ровным. Слишком ровным. Борисыч кивнул. Докурил, бросил окурок в банку, закрыл дверь. Подошёл к стойке, проверил кассу. Ничего не спросил. Умный мужик. Вова мыл чашки. Одну за другой, тщательно, до скрипа. Смотрел на пену, на воду, на своё отражение в кране. И не видел ничего. Кафе опустело. Клиенты разошлись. Вова стоял за стойкой, механически протирал чашки, смотрел в никуда. Борисыч вышел из подсобки, гремя пустыми банками. Глянул на Вову, хмыкнул, подошел к стойке. — Слушай, — сказал он, опираясь локтями. Голос хриплый, прокуренный. — Я хер знает, что у вас там стряслось. И знать не хочу. Вова молчал. — Но если ты хочешь забыть какую-то свою любовь, — Борисыч усмехнулся, криво, по-мужицки, — пойди по бабам, а. Ну или в твоем случае по мужикам, мне похуй. Дверь вон, улица вон. Сидеть и смотреть в стенку — не вариант. Только хуже станет. Он достал сигарету, прикурил прямо у стойки — обычно он выходил на улицу, но сейчас, видимо, забил. — А этот твой, — он кивнул в сторону двери, — который под дождём мок. Он там стоял, я видел. Полчаса, наверное. Потом ушел. И чё? Ты тут сохнешь, он там мокнет. Оба хороши. Вова сжал чашку сильнее. — Ладно, — Борисыч махнул рукой. — Твое дело. Но работу не просирай. Завтра выходишь. Он затушил окурок в банку, развернулся и ушел в подсобку. Вова остался у стойки. Смотрел на дверь. Дождь за окном всё так же моросил. Он взял тряпку, вытер стойку, поставил чашку на место. Потом подошел к окну, посмотрел на улицу. Пусто. Только фонари горят желтым, и лужи блестят. Он постоял немного, потом отвернулся и пошел мыть пол. Потому что надо. Потому что завтра выходить. Потому что жизнь не остановилась. Вова закрыл кафе, переоделся, вышел на улицу. Ноги сами понесли не домой — к круглосуточному. Он зашёл, взял с полки самую дешёвую водку. Расплатился, не глядя на сдачу. Вышел, сел на лавочку у магазина. Открутил крышку. Сделал глоток. Горло обожгло. Он не пил почти полгода. Организм забыл — и напомнил болью, тошнотой. Вова скривился, но сделал ещё один глоток. Потом ещё. И ещё. На третьем перестал чувствовать вкус. В голове крутилось одно: он пришёл. Он стоял под дождём. Он смотрел на Вову так, как смотрел тогда — год назад, когда они были вместе. И Вова послал его. Послал, потому что боялся. Потому что не верил. Потому что внутри всё кричало: «Прости, останься, я тоже скучал», — но гордость оказалась сильнее. На три минуты. На пять. А теперь гордость сдохла, и осталась только пустота. Он выпил ещё. Перед глазами всё поплыло. Он вспомнил, как Макрон гладил его по голове, как они пили чай по ночам, как он называл его «котёнком». Вспомнил и зарычал от злости — на себя, на него, на эту дурацкую жизнь, в которой нельзя просто взять и простить. Даже если хочется. Даже если без него не дышится. Водка кончилась быстро. Вова посмотрел на пустую бутылку, хотел встать за новой — но ноги не слушались. Он откинулся на спинку лавочки, закрыл глаза. Дождь больше не шёл. Только ветер. Только холод. Он просидел так, наверное, час. Или два. Или всю ночь — он не знал. В голове шумело. В груди было пусто. Он хотел заплакать — не мог. Слёзы кончились ещё в прошлый раз. Осталась только сухая, выматывающая боль, которая не уходит даже когда спишь. Вова не пошёл домой. Не смог. Спать — значит остаться наедине с собой, с мыслями, с этой проклятой пустотой в груди, которая теперь казалась ещё больше, чем до его прихода. Он выбросил бутылку, закурил вторую сигарету, посмотрел на мокрый асфальт, на свои кроссовки — старые, грязные, со следами от дождя — и развернулся в другую сторону. В клуб он ввалился уже к полуночи. Не в тот, куда ходил когда-то с Женей и Леной. В другой — погромче, попустее, где никто не задаёт вопросов. Охранник на входе скользнул по нему равнодушным взглядом — не первый такой за вечер. Пьяный, злой, потерянный. Пропустил без слов. Внутри гремела музыка. Басы били по вискам, по грудной клетке, по тем местам, которые он хотел заглушить. Свет стробоскопов резал глаза — красный, синий, белый, снова красный. Вова прошёл к бару, сел на высокий табурет, заказал джин с тоником — не потому, что хотел именно этого, а потому, что это было первое, что увидел. Пальцы дрожали, когда он брал стакан. Он выпил залпом, заказал ещё. Вокруг танцевали. Кто-то смеялся, кто-то целовался в углу, кто-то просто стоял у стены, как он, с пустым взглядом и стаканом в руке. Вова смотрел на них и не видел никого. В голове всё ещё стоял тот голос: «Compris». И его собственный ответ, который теперь казался самым большим приговором себе. — Сильно занято? — голос прозвучал справа, перебивая музыку ровно настолько, чтобы быть услышанным. Не крик, не шёпот — спокойная середина. Вова повернул голову. Парень. Чуть выше него, плечи широкие, тёмные волосы чуть влажные — то ли с улицы, то ли танцевал до этого. Лицо спокойное, без навязчивой улыбки. Одет просто — чёрная футболка, джинсы, на запястье кожаный браслет. — Нет, — ответил Вова. Подвинулся. Даже не подвинулся — просто освободил место, которое и так было пустым. Парень сел. Не сразу. Сначала снял лёгкую куртку, повесил на спинку соседнего табурета. Потом подозвал бармена — тот его узнал, кивнул. Виски, лёд, без надрыва. Он повернулся к Вове, но не смотрел в упор — скорее, изучал краем глаза, как человек, который не хочет спугнуть. — Давно здесь? — спросил парень. — Не знаю, — честно сказал Вова. Он и правда не помнил. Может, час. Может, два. Может, он сидел здесь всю жизнь. — Я — Андрей, — сказал парень. Протянул руку. — Вова, — ответил он. Пожал. Ладонь оказалась сухой и тёплой. — По глазам вижу, что плохой день, — Андрей взял свой стакан, сделал маленький глоток. Не залпом, как Вова, а так — для вкуса. — День — нормальный, — Вова усмехнулся собственной горечи. — А вечер — дерьмо. — Бывает, — Андрей не спросил «почему». Не полез в душу. Просто поставил стакан и спросил: — Расскажешь? — Тебе зачем? — А мне и не зачем, — Андрей пожал плечами. — Просто иногда, если рассказать, легче становится. Не от того, что кто-то посоветует. А от того, что проговорил вслух. Вова посмотрел на него. Потом на свой пустой стакан. Потом на бармена, который уже смотрел в его сторону, ожидая нового заказа. — Ещё, — сказал Вова, показывая на стакан. Бармен кивнул. Через минуту перед ним стоял новый джин с тоником. — Ты не пьёшь со мной, — заметил Вова. — Я пью медленно, — ответил Андрей. — И тебе советую. С такой скоростью ты через полчаса будешь лежать под стойкой. — Может, и к лучшему, — буркнул Вова. Андрей не ответил. Просто сидел рядом, пил свой виски, слушал музыку. — Я полгода его ждал, — вдруг сказал Вова. Голос сел, чуть дрогнул. — Каждую ночь. Каждый день. Каждый долбаный час. Ждал. Андрей не перебивал. Не поворачивался даже. Смотрел прямо перед собой, на бармена, который протирал стаканы за стойкой. — Он пришёл сегодня, — продолжил Вова. — В кафе. Промокший, постаревший, с сединой. Смотрел на меня так… Он замолчал. Сжал стакан. Взял в рот лед, разгрыз — хрустнуло. — И что ты сделал? — Послал его, — выдохнул Вова. — Послал нахуй. Сказал, что не люблю. Что пусть валит. — А на самом деле? Вова поднял на Андрея глаза. Красные, воспалённые, злые и жалкие одновременно. — А на самом деле люблю, — сказал он. — И скучаю. И сам не знаю, почему я такой дебил. Андрей кивнул. — Наверное, потому что боишься, — сказал он. — Он тебя обидел. Ты боишься, что повторится. И проще выгнать самому, чем ждать, когда тебя выгонят. Вова молчал. Долго. Так долго, что успела закончиться песня и начаться новая. — Откуда ты такой умный? — спросил он наконец. Без издёвки — скорее устало. — Не умный, — Андрей покачал головой. — Просто сам через такое проходил. Девушка. Пять лет. Ушла к другому. Я тоже ждал. Тоже надеялся. Тоже прогнал, когда вернулась. А потом понял — дело не в гордости. Дело в страхе. — И что ты сделал? — А ничего, — Андрей пожал плечами. — Она не вернулась больше. Я остался один. Вот, в клубах сижу, с потерянными парнями знакомлюсь. Он усмехнулся, не горько, нет. Скорее, устало. — Ты поэтому ко мне подошёл? — спросил Вова. — Потерянного увидел? — Поэтому, — не стал врать Андрей. — Ты выглядел так, будто тебе нужно с кем-то выпить. Не одному. Я часто так выгляжу. Знаю приметы. Вова долго смотрел на него. Потом сделал глоток. Поморщился — джин кончился, остался только тоник и вкус горечи. — И часто ты подходишь к потерянным парням в клубах? — Не к парням, к людям, — поправил Андрей. — И не часто. Иногда. Когда самому невмоготу сидеть одному. — А что у тебя? — спросил Вова. — Почему ты не один? Андрей помолчал. Поставил стакан. Покрутил лёд на донышке. — А потому что устал быть один, — сказал он. — Просто. Устал. Работа, дом, работа. Иногда хочется просто… быть рядом с кем-то. Не для секса. Не для разговоров даже. Вова смотрел на него. На спокойное лицо. На тёмные круги под глазами — не такие глубокие, как у него, но тоже заметные. На пальцы, которые обхватывали стакан. — Я не гей, — сказал Вова. Почему-то. Может, чтобы проверить. Может, чтобы отгородиться. — Я не спрашивал, — ответил Андрей. — И вообще, какая разница? — Не знаю, — Вова пожал плечами. — Всегда думал, что если подойти к парню в клубе — то за этим. — Дурак, — без злости сказал Андрей. — Иногда человеку просто нужно, чтобы его заметили. Чтобы спросили, как дела. Чтобы сказали: «Ты не один». А трахаться и без клубов можно. Они замолчали. Музыка сменилась с быстрой на медленную. Где-то в углу зажглись синие огни, кто-то танцевал, прижавшись друг к другу. Вова смотрел на них и думал: когда-то и он так. С ним. С тем, кто ушёл. С тем, кого он прогнал. — Может, выйдем? — спросил Андрей. — Здесь душно. Покурим. — Я не курю, — сказал Вова и сам удивился. За полгода он столько выкурил, что, наверное, лёгкие были чёрными. Но сейчас почему-то сказал «нет». — Ну, тогда постоим, — Андрей встал. Вова тоже поднялся. Ноги чуть дрожали — от алкоголя, от напряжения, от того, что он не знал, зачем встал и куда идёт. Они вышли на улицу. Холодно. Небо чистое, ни облачка. Звёзды — яркие, колкие. Вова прислонился к стене, достал сигарету — всё-таки курит. Андрей стоял рядом, смотрел на небо. — Красиво, — сказал он. — Угу, — ответил Вова. — А где ты работаешь? — В кафе. «У Капитана», — Вова выдохнул дым. — Не знаю такое, — Андрей повернулся к нему. — А что за кафе? — Ничего особенного. Кофе дешёвый. Клиенты скучные. Хозяин — лысый ворчун. — Вова замолчал. Потом добавил: — Но он нормальный. Не лезет. — И часто ты так — после работы в клубы? — Впервые, — сказал Вова. — Наверное, и в последний раз. — Почему? — Не знаю. Не моё. Андрей кивнул. Закурил свою сигарету, глубоко затянулся. — А ты? — спросил Вова. — Часто ходишь? — Пару раз в неделю, — Андрей выпустил дым вверх. — Когда становится совсем невмоготу. Сидеть одному в квартире — хуже, чем быть среди людей. Даже если эти люди чужие. — Ты один живёшь? — Один, — Андрей усмехнулся. — Кот был, но сдох в прошлом году. Теперь совсем один. — Жалко кота, — сказал Вова. И серьёзно. Почему-то кота было жалко. — Ага, — Андрей затушил сигарету, бросил в урну. — Я его с улицы взял. Рыжий был, толстый. Спал у меня на ногах, мурчал. Вова докурил, бросил следом. Они постояли ещё минуту. Молча. — Слушай, — сказал Вова. Голос чуть сел. — Ты домой пойдёшь? — Пойду, — Андрей посмотрел на часы. — Уже почти два. — А далеко? — Нет. Пятнадцать минут пешком. Вова молчал. Смотрел на свои кроссовки, на мокрый асфальт, на звезды. Потом поднял голову. — Может, я провожу? — спросил. И сам не узнал свой голос. Тихий. Неуверенный. — Не хочу один сейчас. Андрей смотрел на него. Долго. Так долго, что Вова почувствовал — сейчас скажет «нет». И правильно. Идиотское предложение. Ночью. С незнакомым человеком. — Пошли, — сказал Андрей. Они пошли. Молча. По мокрым улицам, мимо фонарей, мимо спящих домов. Андрей чуть впереди, Вова — рядом. Не близко — полшага. И никто из них не ускорялся и не отставал. У дома Андрей остановился. Пятиэтажка, панельная, серая. Фонарь над подъездом мигал. — Пришли, — сказал он. Вова кивнул. Стоял, не уходил. — Слушай, — начал он. И замолчал. Потому что не знал, что сказать. Спасибо? За что. Я пойду? И куда. — Если хочешь, заходи, — сказал Андрей. — Кофе сварю. Посидим. Просто посидим. Без этого. — Он кивнул куда-то в сторону, имея в виду всё — клуб, алкоголь, возможное продолжение. — А ты не боишься? — спросил Вова. — Пускать незнакомого человека ночью? — Боюсь, — честно сказал Андрей. — Но от тебя веет не опасностью. А бедой. Это другое. Вова смотрел на него. На спокойное лицо. На тёмные круги под глазами. На руки в карманах джинсов. — Ладно, — сказал он. — Но кофе некрепкий. — Договорились, — Андрей открыл дверь подъезда. — Пошли.

***

Утро пришло серое, мокрое, без солнца. Вова сидел на краю чужой кровати, сжимая край простыни. Пальцы помнили, как он сам расстёгивал пуговицы на чужой рубашке. Как он сам притянул чужое лицо к своему. Как он сам шептал — не имя, нет, — просто: «Пожалуйста, не уходи». Не тому, кто был рядом. А тому, кого не было. Он закрыл глаза — и воспоминания нахлынули. Без спроса. Они сидели на кухне, пили водку из пластиковых стаканчиков. Андрей рассказывал о своей жизни, но Вова не слушал. Он смотрел на его руки. Длинные пальцы. Чёрные волоски на запястье. Другие руки. Другие пальцы. Вова допил стакан, поставил на стол. Сказал: «Хватит». Не про водку. Про разговоры. Андрей замолчал. Посмотрел на него. Вопрос в глазах — что дальше? Вова встал. Подошёл к нему. Взял за подбородок — жестко, почти грубо. Посмотрел в глаза — чужие, карие, не голубые. Поцеловал. Не нежно. Голодно, больно, отчаянно. Как будто мог выпить чужую жизнь и забыть свою. Старший не сопротивлялся. Не отстранился. Только спросил, когда Вова оторвался от его губ: «Ты уверен?» Вова не ответил. Потянул его за руку в комнату. В комнате было темно. Только свет из коридора падал полосой на пол. Вова толкнул Андрея на кровать. Сел сверху. Начал расстёгивать его рубашку — пуговицы не слушались, пальцы дрожали. Андрей накрыл его руки своими, остановил. Сказал тихо: «Не торопись. Я никуда не уйду». Вова замер. На секунду. Потом выдохнул и позволил себя остановить. Дальше было неспешно. Андрей не лез, не давил. Ждал, когда Вова сам сделает следующий шаг. Вова делал. Раздевал его. Целовал плечи, грудь, ключицы. Сам. Потому что если не он — тогда зачем всё это? Тогда боль не заткнуть. Он помнил, как Андрей гладил его по спине — мягко, успокаивающе, как большую раненую кошку. Помнил, как сам прижимался к нему — жёстко, требовательно, почти агрессивно. Помнил, как шёпотом — сорванным, чужим — спросил: «Тебе больно?» И сам себе ответил: «Нет». Хотя было больно. Но не от того, что делал Андрей. От того, что рядом не тот. А потом всё кончилось. Тот уснул. Вова лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и чувствовал пустоту. Ту же самую, с которой пришёл. Только теперь — с привкусом чужой кожи на губах. Вова открыл глаза. Рядом, отвернувшись к стене, спал Андрей. Дышал ровно, спокойно. Вова смотрел на его спину — широкие плечи, выступающие лопатки, тёмные волосы на затылке. Чужие. Абсолютно чужие. Он тихо встал. Одежда валялась на полу — он сам скинул её в темноте, не глядя. Нашёл джинсы, футболку, носки. Оделся. На кухне написал на салфетке: «Прости. В.» — не за то, что ушёл. За то, что пришёл. За то, что использовал чужого человека, чтобы забыть того, кого любил. Вышел на улицу. Закурил. Вспомнил: он сам предложил выпить. Сам пошёл за ним. Сам первый полез целоваться. Сам. Потому что ему было больно. Потому что он хотел забыть. Потому что надеялся, что чужие руки сотрут память о тех, родных. Не стёрли. Только оставили синяки и чувство гадливости. Вова выдохнул дым, посмотрел на небо. Серое, низкое, без просвета. Ничего не изменилось. Он всё так же стоял под дождём, только теперь — без него. И это был его собственный выбор. Сам полез. Сам сказал «уйди». Сам остался один. Он затушил сигарету и пошёл домой. Не спеша. Потому что спешить было некуда. Потому что его никто не ждал. Потому что человек, который ждал, стоял вчера под дождём, а он не впустил. Каждый шаг отдавался в голове: сам. Сам. Сам. Вова сжал зубы и ускорил шаг. Хотелось забыть эту ночь. Но он знал — не забудет. Как не забыл ту, первую. Теперь в его памяти будет ещё один человек. Нелюбимый. Чужой. Который просто был рядом. Потому что он сам его позвал. Вова зашёл в подъезд, поднялся по лестнице, открыл дверь. Прошёл на кухню, сел, обхватив голову руками. Долго сидел так. Не плакал. Просто слушал тишину. И думал: как жить дальше, когда ты сам — главный враг самому себе. — С кем шлялся всю ночь? — раздался голос из полумрака. Женя стоял, прислонившись плечом к дверному косяку, руки скрещены на груди. Сонный, но уже злой. — От тебя каким-то мужиком несет и алкоголем. И сигаретами. И ещё чем-то. Вова не ответил. Стянул куртку, повесил на крючок — промахнулся, она упала на пол. Он не поднял. Прошёл на кухню, сел на табурет, уронил голову на стол. Лоб прижался к холодной клеёнке. Хорошо. Хотя бы это — холодно. — Я переспал с другим, — сказал он. В клеёнку. Глухо, без интонации. Женя молчал. Потом зашёл на кухню, сел напротив, достал сигареты. Закурил прямо здесь — обычно он выходил на балкон, но сейчас, видимо, решил, что и так сойдёт. Выдохнул дым в потолок. — Мне радоваться или плакать? — спросил он. Без издёвки. Устало. Как будто спрашивал, что на ужин. Вова поднял голову. Глаза красные, сухие, под ними — синие круги. Он не спал всю ночь. Или спал, но не помнил. — Макрон приходил вчера, — сказал он. Голос сел, будто он не говорил несколько дней, а кричал. Женя не удивился. Только бровь приподнял. И затянулся глубже. — В кафе. Стоял под дождём. Сказал «здравствуй». А я… — Вова замолчал. Сжал край столешницы. Ногти побелели. — Я ударил его. Схватил, прижал к стене, наорал. Сказал, что не люблю. Чтобы валил. Compris, блядь. Он выдохнул. Рвано, как после бега. — И из-за этого ты пил? — спросил Женя. Нет, не спросил — констатировал. — И из-за этого. — А трахался с кем-то — чтобы забыть? Вова кивнул. Не отводя взгляда. Женя смотрел на него долго. Потом протянул руку, взял со стола чужую кружку — вчерашнюю, с засохшими разводами кофе. Повертел в руках, поставил обратно. — Ну, — сказал он, — ты и дурак. — Знаю, — ответил Вова. — Дурак не потому, что трахнулся. А потому, что ударил. — Женя затушил окурок в банку. — Он пришёл. Пришёл, понял? Сам. Не ты его звал. Он приполз под дождь, мокрый, грязный, чтобы сказать… а ты его ударил. И теперь думаешь, что легче станет, если ты трахнешь кого-то? Вова молчал. — Легче стало? — спросил Женя. В лоб. — Нет. — И не станет. — Я знаю. — Знаешь, а делаешь. — Женя встал, подошёл к плите, поставил чайник. — Ладно. Пей чай. Спать иди. Завтра разберёмся. Вова сидел, не двигаясь. Женя достал кружки, насыпал заварки. Не спрашивал, хочет ли Вова. Просто делал. Потому что так надо. Потому что если не сделать — Вова так и будет сидеть, смотреть в стену и гнить заживо. Чайник закипел. Женя залил кипяток, поставил кружку перед Вовой. Сесть. Выдохнул. — Ты его любишь? — спросил он. Не глядя. — Да, — сказал Вова. Впервые за полгода — вслух. Не мысленно, не в подушку, не в телефон, который он заблокировал. Вслух. Другому человеку. — И что теперь? — Не знаю, — ответил Вова. Женя кивнул. Взял свою кружку, отпил. Поморщился — горячо. — Тогда, может, хватит себя мучить? — сказал он. — И его заодно. Вова поднял на него глаза. Красные, воспалённые, с надеждой — дурацкой, маленькой, которую он затаптывал полгода, но которая всё равно жила. Где-то глубоко. Не сдохла. — Ты про что? — спросил он. — Про то, что ты взрослый человек. Сделай правильный выбор. Умом, не жопой. Женя встал, хлопнул его по плечу — тяжело, по-отечески. Пошёл в комнату. У двери остановился. — Чай пей. Он остынет. И ушёл. Вова остался на кухне. Смотрел на кружку, на пар, на свои руки — руки, которые ударили. Которые гладили чужую спину. Которые сжимались в кулаки, когда нужно было обнять.