У дуба

В лесной чаще громко пели сверчки. Воробей стоял молча, прислонив руку к шершавой коре огромного дуба. Недавно прошёл дождь с грозой, и в воздухе до сих пор висел запах сырой древесины и мокрой земли. Ночная прохлада приносила облегчение после дня, наполненного жарой и духотой, и в лагере даже несмотря на позднее время было оживлённо. Было решено устроить ужин на открытом воздухе — в конце концов, никто не хотел сидеть по домам, когда снаружи было так приятно и свежо, — и Воробей тихо выскользнул в лес, когда Крутобок достал крепкий алкоголь. До этого Львиносвет заставил его сидеть за длинным столом вместе со всеми, и Воробей, у которого нещадно болела голова, не мог утомиться сильнее, когда под боком у него сидел брат, хохочущий так, что закладывало уши, а за спиной носились радостно визжащие дети. Он не мог сказать что он ненавидел проводить время рядом с соплеменниками, он вырос в этой обстановке и в какой-то степени даже ценил её. Когда он был маленьким, ему казалось, что ничто не может навредить ему, когда его племя рядом, и сейчас Воробей, уже повзрослевший и с длинным шрамом на боку, порой скучал по этому ощущению безопасности. Иногда, выглядывая из целительской, он ощущал приятное тепло в груди, прислушиваясь к приглушённым звукам полного жизни лагеря, потому что это было беззаботное время, и он сам был рождён, чтобы всё так и осталось. И всё же Воробей по природе своей был человеком, ценящим тишину и жаждущим умиротворения, даже если он был готов устроить очень громкий скандал ради своего покоя. В конце концов он дошёл до поляны, скрытной и отдалённой от лагеря. Это место ему показала Листвичка ещё во времена его ученичества — та тоже любила порой побыть в одиночестве, а ещё тут находились пышные заросли медуницы, — и именно по этой причине Воробей замер. В его жизни слишком многое было связано с Листвичкой и постоянно напоминало о ней, и это было тяжело. Но также Воробей знал, что, хоть он и избранник звёзд, судьба явно его не любит, и поэтому небольшое неудобство в виде навязчивых воспоминаний не должно помешать его отдыху. Не в этот раз. Воробей сильнее закатал пышные рукава своей льняной рубашки и опустился на выступающий корень дуба, прислонившись спиной к дереву. Он прислушался к заливистому зову соловья, свистящему и переливчатому. Ему самому больше всего нравились птицы на рассвете, когда воздух наполнен стылой прохладой, тело ещё не покинула сладкая тяжесь после сна (если, конечно, звёздные предки не пришли испортить ему его единственные спокойные часы своим присутствием), а всё остальные только-только начинают просыпаться. Целитель засыпал позже всех и вставал ещё до восхода солнца, чтобы успеть сделать все дела, и в какой-то степени Воробей был благодарен Иглогривке за то, что она приносила им завтраки на двоих, потому что кладовая, которую нужно было разобрать, в самом деле была огромной, и именно в эти моменты, когда он одной рукой шарил в ящиках, а другой держал паровую булочку, пение птиц становилось неким призрачным, дающим надежду утешением. …вероятно, он драматизировал, но кто, в конце концов, мог ему это запретить? Воробей немного пошарил в своей сумке и, миновав бинты, обезболивающие и две бутылочки с ядами, достал завёрнутые в ткань медовые лепёшки. Он стащил их с общего стола, и ему совершенно не было стыдно, он просто хотел съесть их где-нибудь вдали от пьяных шуток Крутобока и огромной руки брата, периодически хлопающей его по плечу. Воробей оторвал небольшой кусок от лепёшки, стараясь не запачкать пальцы в меду, и положил его в рот. Это угощение было очень приторным, таким, что иногда даже маленького кусочка хватало, чтобы есть сладкое не хотелось до следующего дня, но для Воробья это не было проблемой, и он спокойно мог проглотить по несколько штук за раз. Ну, если под «спокойно» можно считать «хмурясь так, будто сегодня худший день в твоей жизни, отчаянно вцепившись пальцами в лепёшку». Воробей не знал, можно ли было оправдать это вечной горечью настоек и трав, что никогда не покидала его рта. Тем не менее, сейчас ему неожиданно расхотелось есть. Он застыл, держа в руках наполовину съеденную лепёшку, вдыхал её сладкий запах и чувствовал какой-то странный вид отвращения, смешанный с усталостью. Воробей посмотрел туда, где должны были быть звёзды, и произнёс так громко, как только мог, даже не пытаясь скрыть то, как надломился его голос: — Даже тут вы мне жить не даёте. Он помолчал немного, в его голове едва слышным стеклянным звоном отозвались безмолвные звёзды. — Как же это всё мне надоело, — выдохнул Воробей. Он был, кажется, пустой оболочкой, которую поддерживал только невыносимый долг и ничего больше. Иногда ему хотелось собрать свою сумку и убежать из племён в горы или в край, полный озёр, или к Месту-Где-Тонет-Солнце, или в туннели, забравшие его сестру и Листопада так много лет назад. Но он никогда не сможет покинуть Грозовое племя, сейчас, пока кровь течёт в его жилах, и до тех пор, пока последние отголоски его духа не испарятся в рассветной дымке. Ему не хотелось об этом думать. Словно в ответ на его мысли слева хрустнули папоротники. Воробей мгновенно выпрямился и стёр следы усталости и той минуты слабости, что он сейчас пережил. Не имело значение, было ли это дикое животное или кто-то из его соплеменников, потому что прямо сейчас он заставит их уйти. Тогда кто-то, видимо, вывалился на поляну из зарослей. — Привет, — от этого голоса Воробей вздрогнул. — У вас часто целый кусок территории остаётся без охраны? — Сейчас ночь, — сказал Воробей, немного ошалевший и растерявшийся. Пришелец хмыкнул и заявил: — Мы в племени Ветра никогда не ослабляем бдительность, даже ночью. На этих словах Воробей наконец пришёл в себя. — Ну естественно, наглец. Всё-то у вас лучше, чем у нас. Ветерок фыркнул и сел слева от него. — И почему же столь важный, единственный и неповторимый целитель Грозового племени сидит тут на каком-то корне с куском чего-то и совершенно не спешит прогонять нарушителя границы? — Я устал, и у меня нет желания с тобой пререкаться, — Воробей пожал плечами и отвернулся. По-хорошему, ему стоило заставить Ветерка немедленно вернуться на свою территорию или даже позвать кого-то из соплеменников, но вот он здесь, даже не собираясь делать ни того, ни другого. Ветерок, кажется, пытался заглянуть ему в лицо, если судить по непрекращающемуся шороху за его спиной. — Чего это ты? Воробей снова повернулся к нему. Он чувствовал тепло, исходящее от тела Ветерка, и слышал его сопение. — Раз уж ты так хочешь, чтобы я спросил, то что ты тут делаешь? Ты прекрасно осознаёшь, что это не твоя территория, — спросил Воробей вместо ответа. Ответом ему была одна лишь тишина. На самом деле они с Ветерком были знакомы большую часть их жизней, и он мог сказать причину даже тогда, когда они только и делали, что ругались. «Ах, так Грач снова сказал или сделал что-то, что тебе не понравилось, ты обиделся и сбежал, а потом услышал меня и решил, что на Грозовой территории тебе будут рады?» Воробей мог бы спросить это, но неожиданно не захотел. Вопрос был язвительным, из тех, что он задавал своим соплеменникам, когда его настроение было плохим, но сюда он никак не вписывался. Теперь, когда Воробей был лишён одного из своих главных оружий — острого языка, — он совершенно не знал, что делать. — Держи, — вздохнул Воробей, неловко протягивая Ветерку кусок медовой лепёшки. — А? — раздался непонимающий ответ. — Ешь, я говорю, — приказал Воробей тем самым целительским тоном, от которого даже самый капризный малыш или придирчивый старейшина замолкал. Он не собирался терпеть пререканий. Горячая рука забрала лепёшку из его ладоней, и прошло некоторое время, прежде чем Ветерок подавился: — Ка- почему оно такое сладкое? — пробормотал он. — Ты решил так меня отравить? Воробей мог представить растерянный взгляд этого обычно наглого воина Ветра, и ему стало смешно. Он попытался подавить рвущийся наружу хохот, но часть всё-таки просочилась в виде сдавленных хрипов. Судя по возмущённому вздоху Ветерка, он понял. — Ах ты!.. смеяться надо мной вздумал? Ветерок набросился на него, и Воробей на секунду вспомнил о той ситуации у Лунного озера пару лет назад. Сейчас, однако, они оба были у дуба, и всё было по-другому. Ветерок обвивал его талию обеими руками и даже не думал отстраняться, и Воробей ощущал его дыхание на своём лице. Отчего-то он почувствовал, как усталость, всё это время тянувшая его вниз, куда-то улетучивается. Он даже не знал, было ли это странно, но что-то подсказывало ему, что нет. Ветерок наклонился ближе к нему, и Воробей закрыл глаза. В конце концов, он мог позволить себе забыть обо всём мире на чуть-чуть, и даже Звёздное племя не смогло бы ему этого запретить.