Без названия

— Я рада, что ты вернулся, Дилюк, — в голосе Джинн слышалось искреннее тепло. Это сейчас, после почти часа беседы, она обращалась к нему снова на "ты", как раньше, когда они ещё были просто друзьями и соратниками, а когда Дилюк вошёл в её кабинет, она разволновалась и напускала на себя то неестественную серьёзность, то отстранённую и холодную вежливость, словно не знала, как правильно себя вести с человеком, который просто послал к чертям орден и пропал на три года. — Я тоже рад, — сдержанно ответил Дилюк и поднялся. Не то что бы он был обязан заявлять о своём возвращении в Ордо Фавониус, но что-то потянуло сюда почти сразу, как он отдохнул после долгого пути. Разумеется, он не собирался иметь с рыцарями никаких дел, но если и было с кем поговорить после долгого отсутствия, так разве что с Джинн. У кого, как не у действующего магистра, в первую очередь лучше узнавать текущее положение дел. Он вышел из кабинета и направился к выходу. В здании, скорее всего, и не было никого, кроме самой Джинн, вечно остававшейся допоздна. В холле было темно, лишь неярко светили канделябры по обеим сторонам, но сил полностью разогнать сгущавшуюся тьму им не хватало. Дилюк вышел из штаба и зашагал к лестнице, что вела к собору и городскому кладбищу за ним. Звук разбившегося стекла заставил его замереть. За те несколько лет, что Дилюк провёл вдали от дома, он привык прислушиваться к каждому подозрительному шороху. Звук явно донесся из приоткрытого окна штаба Ордо Фавониус, и Дилюк подошёл ближе к стене, пытаясь вспомнить, что за кабинет находился там. Окно находилось достаточно высоко, и заглянуть туда не было лёгкой задачей. Впрочем, он и не собирался пока что. Понять, происходит ли там что-то не то или же кто-то (например, убиравшаяся Ноэлль) случайно что-то уронил — вот и всё, что было нужно. Послышался шорох ткани, шелест сдвигаемых бумаг (Дилюк насторожился), а следом возмущённый возглас: — Мой стол! Он не сразу узнал голос, но спустя мгновение в голове всплыл образ капитана исследовательской группы. Значит, это кабинет Альбедо. Вряд ли ему требовалась помощь, страха или паники в голосе не слышалось, и Дилюк успокоенно двинулся обратно к лестнице. Чтобы через секунду снова замереть. К голосу Альбедо присоединился второй, хорошо, до противной холодной дрожи в животе ему знакомый: — Она всё равно была пустая, я потом уберу. — Я же просил не трогать мой стол, Кэйа, каждый раз одно и то… мх… Последний звук был очень похож на то, что Альбедо заткнули чем-то рот. Дилюк, развернувшись, невидящим взглядом уставился в тёмный оконный проём. Какое-то время ничего не было слышно, кроме неразборчивого шёпота и какой-то возни, а затем он разобрал поскрипывание деревянного стола да сдавленные всхлипы и стоны Альбедо, хоть и приглушённые чужой ладонью, но достаточно громкие в вечерней тишине. Он ощутил, словно его окатили кипятком с головы до ног, как лицо заливает волна удушливого жара. Если бы Глаз Бога был по-прежнему при нём, кто знает, осталась бы от людей в кабинете хоть горстка пепла… Дилюк резко развернулся на каблуках и зашагал прочь, а через пару десятков метров сорвался на бег, и редкие задержавшиеся допоздна на улице горожане провожали его удивлёнными взглядами. Он знал, что ему предстояло встретиться со своим прошлым здесь, но чтобы так… Хотелось вымыться. И убить кого-нибудь. И снова вымыться после. Что ж, это он мог себе позволить. *** — На улице кто-то был, — лениво протянул Альбедо, перевернувшись на спину и рассеянно изучая потолок. Кэйа подошёл к окну и отодвинул штору, выглядывая. — Это же Мондштадт. Тут всегда кто-то есть на улице. Наверняка ты напугал своими стонами какую-нибудь сестру, благочестиво возвращавшуюся домой после вечерней молитвы. И теперь её непорочное сердечко в смятении. Альбедо ничего не ответил. Он уже спрыгнул на пол и неспешно оправлял одежду; движения его были расслаблены, а колени предательски дрожали, как и всегда после встреч с Кэйей. То, что кто-то мог стать случайным свидетелем их свидания, не особо волновало ни одного, ни второго. В конце концов, Архонт Ветра проповедовал своим жителям любовь во всех её проявлениях. — Если ты испортил мои записи, будешь сам всё переписывать, — заметил Альбедо, собирая разлетевшиеся листы с формулами и непонятными рисунками. — Под твоим чутким контролем — с удовольствием, — Кэйа нацепил одну из своих очаровательно раздражающих улыбок. — Доброй ночи, капитан. — Капитан, — эхом отозвался Альбедо. Одна из формул привлекла его внимание, и он даже не повернулся к уходившему. Кэйа усмехнулся, открыл дверь и растворился в сумраке безлюдного штаба.