Бойся собственных желаний

— Разве для тебя это не что-то привычное? — вырывающиеся вместе с грубым и резким, едва ли наполненным эмоциями шёпотом, порывы жаркого дыхания раскаляли шею и чувствительные кончики ушей, и словно бы каждый нерв оголился, принимая на себя опаляющее тепло. Кэйа рвано дышал. Его грудь беспорядочно вздымалась, напряжённая под непрекращающимися прикосновениями до невозможного ледяных рук, то и дело проскальзывающих за границы тонкой черты, укрывавшей за собой равнины смуглой кожи, едва ли способной не обжечь.       Красные глаза Дилюка пылали, веяли чистой, слабо разбавленной болью, едва различимой ненавистью, дополнявшими страсть в ядрёном коктейле чувств. В его руках, подобно вольной, попавшей в клетку птице, билась из стороны в сторону потерянная душа, в манящей, подобной сладкому, дурманящему запаху оболочке. И это тело, каждая его деталь, изученная с самого детства, каждая его прелесть и изъян, накрепко въевшиеся под веки, из года в год вспыхивая удушающим желанием при одном звуке голоса, давно изученном шуме дыхания, из года в год отравляя.       Дилюк хотел причинить Кэйе боль, в ответ на свою собственную, давно укоренившуюся, необратимо впитавшуюся в кровь, чтобы он разбитым лежал в его ногах, не способный собрать себя из осколков. Дилюк хотел его внимания: направленного на себя горящего взгляда опьянённых глаз, прикосновений грубых сухих рук и тонких, завораживающе улыбающихся губ, звуков, срывающегося на хриплые стоны, голоса. Дилюк хотел снова, как раньше, хоть раз оказаться в его объятьях.       Три желания долгие годы кружились в его голове, разъедали изнутри, будучи отравой, не имевшей противоядия. Они раз за разом вгоняли иглы под ногти, стоило Кэйе присесть за барную стойку столь невыносимо близко, сделать заказ, попробовать завести невинный разговор, а позже, встретив лишь неприступную стену холодного презрения, сдаться, чтобы, набравшись сил, постараться подняться по ней хоть на пару кирпичиков выше. Но Рагнвиндр слишком быстро вычислил цену собственных желаний, чтобы верить, что когда-нибудь действительно позволит пересечь разделивший их барьер.       Он мог бы все забыть и окунуться в тёплые, такие родные объятья, способные стать укрытием от всех шероховатостей окружающего мира, мог бы явить собственную исполосованную душу хрустальным синим глазам, столь же сильно искрящимся от боли. Но больше никогда Рагнвиндр не простил бы себе мыслей о том, чтобы, отбросив в сторону любые сомнения, обязательства, детали мешающей одежды, наблюдать, сколь отчетливым пятном выглядит бледная, едва ли не бумажная, кожа собственной ладони на фоне смуглого полотна, так и манящего покрыть каждый сантиметр алеющими отпечатками.       Тяжесть холодной ладони опустилась на шею, и Кэйа покорно опустился на колени, почувствовав, как новой волной мурашки окатили его тело. Он кожей ощущал эту безоговорочную власть, не подразумевавшую отказа, и безмолвно отступил, желая быть подчинённым. В голове его беспорядочно взрывались вулканы чувств и мыслей, и все вокруг превращалось в обжигающую кашицу из кусочков вещей, когда-то имевших значение. И над всем этим хаосом мелькали первые лучи солнца, неосознанно подаренные Дилюком в момент, когда он не оттолкнул, позволил их губам соприкоснуться под белыми ягодами омелы, бывшими не более чем красочным пятном в полумраке, когда ни одной души не осталось в застывшей, оставленной всеми в ночь Рождества «Доле ангелов».       Кэйа больше не понимал самого себя: бессчётное количество раз зарываясь в собственные чувства, перебирая в голове каждую встречу, вспоминая все мельчайшие детали, которые только выходило выловить на задворках сознания, он так и не нашел ответа на вопросы, жестоко истязающие ещё сохранившиеся в душе крупицы чистоты. В какой момент он подпустил едва-едва начавшую утихать после стольких лет бурю к слишком восприимчивому сердцу; в какой момент предпочел давнюю страсть тому, чьё присутствие и слова лились на душу теплым бальзамом? В какой момент позволил себе предательство; вот так просто отставить в сторону человека, все эти годы с мягкой улыбкой собиравшего его в единое целое, как бы мелки ни были кусочки, ради того, кто послужил причиной трещин, неумолимо пронизавших тело? С тем ли человеком он сейчас находился?       Порой казалось, что ответ находился гораздо ближе, чем могло показаться, словно потерянный ключ от всех дверей, что только могут пригодиться, что лежал на самом видном месте и намеренно не замечался: всех имевших сейчас место прикосновений и взглядов, сбившихся дыханий и против воли вылетавших слов и звуков — ничего из этого никогда не должно было существовать. Только не с Дилюком, как бы сильно порой эти безумные мысли и желания не сжимали шею.       Дилюк небрежно накрутил полночно-синие волосы на кулак, с силой потянул и ощутил, как покрытые мелкими корочками обветренные губы соскользнули с его члена. С раскрасневшегося лица на него смотрела затуманенная пеленой возбуждения пара льдистых глаз, что заставила зубы сжаться в неконтролируемом порыве дикой злости. Ему безмерно хотелось, чтобы Кэйа смотрел на него, чтобы намертво впитал каждое прикосновение, взгляд и слово, и крестом носил их ещё долгие годы, чтобы эти воспоминания возрождались в его голове каждый раз, когда кто бы то ни было будет жаждать его внимания. Но того мимолётного ощущения, что пронизывает тело пониманием направленности на себя чьего-то взгляда так и не последовало, словно Кэйа смотрел сквозь, удалившись в бесконечные границы собственного сознания, туда, где перед его глазами витало совсем иное лицо, иные губы, изогнутые в мягкой едва заметной улыбке.       Сейчас, в эти скользящие с невиданной скоростью минуты, Дилюк жадно желал получить в свою власть каждую крупицу чужого разума, внимания, игнорируя до невозможного четкого понимание: шанс на это необратимо раскололся ещё многими годами ранее. Перед глазами то и дело вспыхивали картины, открывавшиеся ему из-за барной стойки: мужчины, пытавшиеся по-хозяйски оплести талию Альбериха, заказывавшие ему «Полуденную смерть», ловившие его завлекающие улыбки, смех и уходившие с ним после закрытия, порой едва ли не таща на себе: закинув его руку на свои плечи, тем самым помогая передвигать сделавшиеся ватными от алкоголя ноги. После же, люди что не имели ни лица, ни имени, сменились одним единственным человеком, вплетённым в историю, в которой он никогда не должен был стать действующим лицом. Альбедо.       Дилюк же слишком много знал, значительно больше чем хотел бы, чем вообще мог представить, став невольным свидетелем каждого пройденного ими этапа.       Все чаще алхимик спускался с заснеженных гор, бывших его вечным оледенелым пристанищем, крепостью, за стены которой едва ли кто желал ступить. Все чаще, сперва случайно пересекаясь на улицах и ограничиваясь парой слов, они с Кэйей вслушивались в речи друг друга, все глубже спускаясь в недра искалеченных душ и находя в них все больше честности и откровений. За тем же, подобно упавшей на белоснежный снег капле крови, между ними вспыхнул поцелуй, словно бы финальная стадия, к которой нельзя было не прийти — удивительно правильный и теплый, овеянный пьяным дыханием и невероятным пониманием.       В тот раз, неловко потерев щёку, именно Кэйа потянулся вперед. Медленно, глядя прямо в распахнутые глаза, даруя едва ли не бесконечность для раздумий и вынесения приговора, но Альбедо не оттолкнул, позволяя чужим пальцам нежно проскользнуть в собственные волосы. Так прошли те несколько секунд, уронившие сердце стоящего в тени Дилюка на припорошенную снегом улицу.       Но Кэйа, вопреки ожиданиям, так и не покинул «Долю ангелов», как не покинул и его жизни. Дилюк чувствовал: Кэйа попросту не мог отпустить, сам же, размышляя, медленно, но верно осознал — он тоже. В те редкие ночи, будучи малоспособным на здравые мысли, Альберих подолгу сидел над полным бокалом у бара и говорил, говорил все, что только приходило в голову. И раз за разом слова его, подобно волнам, разбивались о широкую прямую спину, ставшую в его глазах меж ними еще одной стеной. Дилюк же, напоказ укрывшись за надежной пеленой полного безразличия и занятости, словно безумный впитывал каждое слово. И лишь раз он едва не обернулся, едва не разрушил собственную роль в этой театральной сцене, когда услышал тихий смазанный шёпот: «Как бы я хотел прикоснуться к тебе, залезть глубоко внутрь, назад, в твою душу, если бы ты только позволил».       Те давние, приобретшие форму и звучание пьяных слов идеи были столь далеки и столь непомерно близки сейчас, когда Дилюк небрежно сдавил его щеки так, что кожа мягкими складками собралась около рта, и заворожённо застыл, гладя на расширенные зрачки, окаймлённые тончайшей линий синей радужки, на дорожку слюны, стекавшую по подбородку, так и не заметив, что его собственное дыхание превратилось в нечто сбивчивое и частое. Альберих расфокусированно смотрел на него. Ещё сильнее запрокинув голову назад и открыв полный доступ к шее, он покорно передал остатки контроля над собой, что значило больше, чем приклоненное колено или нелепые слова. Дилюк мог бы медленно сжимать её и завороженно наблюдать, как губы Кэйи, его лицо постепенно теряют цвета, приобретая мёртвою бледность, не смотря на яркий тон его удивительной кожи. Он мог бы вцепиться в неё зубами, мог бы оставлять на ней мелкие порезы, прежде чем разделить надвое сонную артерию, но вместо этого набросился голодным псом, в вызывающем отвращение у самого себя животном желании оставить свой след. И с резко нахлынувшим на него ужасом, Рагнвиндр вдруг осознал, что если бы только брат вот так беспрекословно отдался в его милость в день, когда открыл всю правду, Дилюк бы, не задумываясь перерезал его глотку, прежде заставив бы физически ощутить все то, что морально разрывало изнутри его самого.       Уже сейчас Дилюк ощущал приближение той самой секунды, когда чётко осознает каждое сказанное им за эту ночь слово, каждое прикосновение, на которое он не имел никакого права, каждую каплю удовольствия, которую всё это принесло и вспыхнет не жаром, дарованным глазом бога, а испепеляющим отвращением к самому себе, а позже коснется и стадии, что отвратительна вдвойне — принятия. Принятия того, что он все-таки сделал свой выбор, разыграв единственное желание так, будто это его последний день, будто, когда всё подойдет к концу, ему больше не придется сделать ни вздоха, неся на себе груз принятых решений.       Однако всё это было не здесь, не сейчас, не в эту самую секунду. Сейчас он всё ещё мог вдыхать его запах, мог исцеловывать его кожу, мог видеть разложенное перед ним на барной стойке смуглое тело и тягуче растягивать его пальцами. Он буквально дышал собственным желанием, жил в невероятной тишине с изящными прожилками его стонов. Дилюк мог поклясться, что задыхается в них, но ни за что бы не остановился. Картины, представавшие перед ним, ослепляли его всей яркостью того, что он видел их в последний раз, как в последний раз испытывал и ощущения, дарованные размеренными толчками в его горячее нутро.       И в какой-то момент на смену действительно пришел холод.       Кэйа молча сидел на барной стойке. Он не поднимал головы, нечитаемо глядя на белёсые разводы спермы на собственном животе, после же, непривычно резко, без свойственной ему кошачьей грации вытянул из-под нескольких гранёных стаканов небольшое полотенце. Грубое трение оставило после себя красные следы и, не отводя от них взгляда, Кэйа нервно, болезненно поджал губы. Его рот, было, приоткрылся, но ни звука не раздалось в потемневшем, затихшем помещении. И только тогда он всё так же молча поднял глаза, и в них отразилось всё — недоверие к самому себе, неуверенность, припорошённые, словно мягким снегом, легким налётом не успевшего раствориться возбуждения.       Наверное, сожаление тоже скрывалось где-то там, в поблекшей синеве его глаз, однако Дилюк не был способен найти его, содрогнувшись, будто от сильного удара. Легкое онемение коснулось конечностей, и он застыл, ощущая, как осознание медленно прокрадывается в его голову: всё ровно так, как и должно быть, разве что секунда, когда настало время сожалений, настигла его слишком рано. Рагнвиндр знал: он ни за что не сделает шаг навстречу — ни сейчас, ни когда-либо потом — просто не позволит себе, не ощутив рвущегося к этому стремления от Кэйи, которому не из чего возникнуть. И он молча сжал зубы, невидящим взглядом мелькнув по его улыбке, прежде чем Альберих исчез в дверях.       Дверной хлопок отрезал Дилюка от реальности. В скоротечной вспышке бушующей злобы ко всему сущему он застучал по барной стойке, и руки его опалились красным, от прильнувшей к ним крови, но он не чувствовал, не слышал, найдя в коротком приступе жара спасение от охватившего внутренности холода. Колени его подогнулись, и он осел на пол, пряча лицо в изгибе рук, уложенных на колени, словно бы на мгновение вступая в старую как мир детскую игру: я никого не вижу — меня никто не видит. Одна лишь царившая тишина, нарушаемая лишь монотонным завыванием ветра, что проскальзывал в окна, ободряюще клала руку на его плечо, совсем как старый друг после долгого расставания.       Поднимая в ту ночь первый и последний рождественский бокал, глядя на лежащий в ногах венок омелы, Дилюк молчал. Это Рождество вспыхнуло для него искрами исполненного истинного желания — тем, о чем только можно было только мечтать, сидя на коленях отца у сверкающей разноцветными огнями елки, а осыпалось в ноги безликим пеплом. И не стало страха большего, чем собственные желания.

☾ ☾ ☾

      Уходя, Кэйа не сказал ни слова, лишь махнул рукой, ощутив на лице невольно наплывшую на него улыбку, отдававшую серостью теплой грусти. Он осознавал, что в этот раз уходит навсегда с размытым, но, наконец, возникшим в его голове пониманием: всё действительно закончилось. И внутри не ютилось сожаление об годами уходивших в никуда чувствах, силах, словах, потому как все они достигли цели, беспрепятственно проникнув внутрь, не было сожалений и о недавно свершенном: секс утихомирил бушевавшее желание, умело принимавшее обличие иных чувств дольше, чем можно себе это позволить. Что и было внутри него сейчас, так это понимание того, что всё это время Дилюк служил копилкой всему, что Кэйа посылал ему, полагая, что ни одному слову не пробиться сквозь нерушимую стену, страдая от той же расползающейся внутри болезни, вылезшей из давно покинувшего их прошлого, но, что важнее, Кэйа был уверен: Дилюк так же чётко обозначил эту ночь как «конец», даже если в душах обоих теплилась надежда на то, что они смогут именовать это «начало».       Но отлегшее наконец сердце вновь рухнуло в ноги с оглушительным шумом. Альбедо. Он молча сидел на скамье, укрытой от снега навесом балконов, и щёки его были красны после долгого нахождения на улице. Парившие в причудливом танце снежинки, легкой белой пеленой запорошившие все доступное пространство, потерянно жались к нему, словно давно приняв за своего за прожитые на Хребте месяцы, годы.       На негнущихся ногах Альберих продолжал идти вперёд. Ему не нужно было спрашивать: «Зачем ты здесь?», «Давно ли ты здесь?»: Альбедо чувствовал его, понимал слишком много того, что даже самому Кэйе было недоступно, чтобы сейчас оставаться в неведении. Хотелось спрятаться, исчезнуть, хотелось вернуться в это утро и, улыбнувшись, принять предложенный Альбедо шарф, чтобы чрезмерно яркие, пылающие на шее груди пятна оставленных Дилюком засосов не ранили столь сильно, не отражались в его невероятных глазах тупой тянущей болью.       Сейчас Кэйа действительно ощутил острое, жгучее сожаление, но вовсе не за свершенный поступок, а за то, что позволил человеку, которого хотелось оградить от любой боли и тьмы, коснуться этой грязи внутри себя. Все шло к этому с самого начала: к поцелую, к протяжным стонам и бесстыдным прикосновениям, к прощанию, на которое никак не хватало сил — к тому, что распахнуло бы врата свободы, врата собственного сердца, чьи ключи Кэйа, не раздумывая ни секунды, готов был положить к ногам Альбедо. И он опустился перед ним на колени, утопая в усыпавшем мостовую снегу, не зная, что мог бы сейчас сказать. Его губы подрагивали будто бы от холода, руки же плетьми висели вдоль тела, когда Альберих до невозможного медленно уложил голову на чужие колени и замер без движения. Кэйа не видел его лица, не видел его глаз, ощущал лишь ту тёплую энергию, что неизменно исходила от его облачённой в тело души. Прошло не меньше, чем целая вечность, когда рука, коснувшаяся кончика его уха и невесомо проревевшая по его волосам, его тихий, прозвучавший следом голос, заставили вздрогнуть и вскинуть голову, намереваясь заглянуть прямо в глаза. — Мы уже не успеем загадать желание, но мы все еще можем провести это Рождество вместе, — губы Альбедо дрожали, позволяя проскользнуть глухому шёпоту, в уголках потухших лазурных глаз собрались слезы — две маленькие, единственные капли, что коснулись его щёк в ту ночь, отсекшие черту, за которой ждала лишь безоговорочная преданность и теплота, в ответ на доверие, проявленное сквозь боль, но без сомнений.       Когда один стоит на грани принятия решения, способного раскрошить всё в пыль, другой должен оставаться сильным, чтобы не позволить этому случиться, однако в это Рождество никто не был достаточно силён для того, чтобы дать отпор ещё и самому себе. Если только так всё и не должно было случиться.