Danse macabre

Крупные алые бутоны на темно-зеленых кустах, более мелкие синие или фиолетовые цветки около пней, темные кроны древних деревьев, с некоторых сторон обросшие меланхоличным мхом — Кей поражается природе, возможно, даже немного преклоняется. Тсукишима не спеша идет по давно знакомой тропе — срезать немного трав на покосившемся пне, аккуратно проверить кусты под третьим деревом, конечно, еще рано для плодов. Путь от дома до города проходит через лес — на самом деле есть широкая такая тропа-полу дорога, что завивается будто змея, по окраине леса. Обычно они с Ямагучи шли по ней вместе. Их разговоры или дружеские перекидывания фразами добавляли какое-то спокойствие, затишье перед шумом, действиями, жизнью города. Сегодня Тсукишима идёт один — нельзя сказать, что он действительно единственный на этой дороге, наверняка где-то спешно прячет орехи белка, муравьи размеренно перебирают своими лапками, а птицы громко чирикают, и, возможно, какие-то лесные духи притаились и с усмешками и довольными улыбками наблюдают за размеренной жизнью их леса, — Ямагучи вместе с Ячи убирают остатки картофельной тины с полей. — Принеси нам самые вкусные яблочные пряники, Тсукки. — Может еще роз из садов украсть? — Только если чудовище, охраняющее их, окажется небезызвестным принцем. — Я подсыплю в эти пряники самую горькую приправу, которую смогу найти на рынке. — Тсукки! Небезызвестный принц не был и принцем то вовсе — слегка потрепанные маковые штаны, блинообразная шляпа с двумя чуть выцветшими ленточками, прикрывающая волосы, в которых, кажется затесался проказник-дух ветра. «Музыкант на все руки мастер»: как прозвали его в городке; «Твой принц»: как придумали его Ямагучи с Ячи; «Куроо Тецуро»: как шепчет он перед сном. Тсукишима мельком смотрит на гордые ромашки, проросшие между стенками древнего бревна, будто напоминающие о былом благородстве дерева, будто зазывающие сорвать и мечтательно пробежаться по лепесткам, шепча под нос: «Любит — не любит, плюнет — поцелует, к сердцу прижмет — к черту пошлет…» В их городишке, как обычно в это время года, незаметно готовилось торжество - ежегодная ярмарка по случаю сбора урожая. Кей помнил: в былые плодородные годы столы переполнялись всевозможными яствами, по вкусу и запаху напоминающие о детстве, когда дома все еще сохранялась некая сказочность и почти в каждом семейном вечере была толика магии фей. Мэр приглашал музыкантов, а его сын, Сугавара, показывал фокусы, которые каждый год пополнялись каким-то новым, невероятным номером. Вместе с музыкантами прибывали статные торговцы, привозившие на продажу яркие фрукты, разноцветные ткани и даже переливающиеся на солнце, слегка сверкающие украшения. Правда, в последние годы ярмарки стали менее будоражащими — Тсукишима до конца не может понять, какой именно фактор наложил какое-то проклятие на нынешнее веселье: взросление, семья или же сам город перестал быть таким ярким, живучим. Он оглядывает быстрым взглядом улицу и сворачивает с каменистой дорожки во дворы. На стенах домов висят новые и чуть потрепанные пергаменты о пропаже людей: кого-то Тсукишима видел впервые, кого-то смутно узнавал, а кого-то хотел забыть. Когда до него дошли новости, что там, в глубине леса, пропал Хината, Тсукишима распределял собранные семена, по, возможно, единственному действительно полезному совету Хинаты. Они впятером были подмастерье у одного травника: пускай жизнь разделила их — Кагеяма и Хината жили своей неуемной жизнью почти на самом краю их городишка — они старались поддерживать связь. Письма с глупыми и не очень просьбами совета, улыбки при встрече, тепло от воспоминаний, сидя за кружкой чего-то приторно-сладкого у кого-то из них в гостях. Дом Киты, как многие в округе еще зовут, пристанище, не самый заметный, но Тсукишима за многие сезоны запомнил, выжег в памяти дорогу до него — еще одной прогулки с Атсуму он бы точно не вынес. Атсуму — местная звезда, появляющаяся на горизонте стабильно каждые три месяца. К тому же та еще шумная проблема на голову. Тсукишима подходит к двери, немного медлит, рассматривая все еще не снятый венок. Сухие кленовые листья, тонкие прочные ветки, застывшие во времени бутоны хлопка и грязновато-белые ленточки. «Счастья здоровья молодым» — на секунду Тсукишима вспоминает ободряющие возгласы городка о радостной новости. Вспоминает, что точно такой же второй венок Кита забрал к себе домой. Венок — ложка меда в меланхоличном озере дегтя, покрывшее этот городок. Тсукишима не успевает открыть дверь, как перед ним в проходе появляется Кита. Оба от неожиданности охают. — Прости, Тсукишима, подумал, что Атсуму приехал. Не хотел тебя испугать, — Кита отходит, позволяя ему наконец зайти в дом. Внутри всё довольно скромно и на удивление чисто: это не то место, где Кита отдыхает после работы в поле или в принципе живет, обитает. Тсукишима снимает обувь, проходит и по привычке ставит свой небольшой светлый мешок на стол. Заказы Киты никогда не меняются: травы для крепкого сна, травы от боли в конечностях, несколько мазей для быстрого заживления мозолей и небольшой букетик засушенной лаванды, которую Тсукишима аккуратно сложил в платок. Акитеру казалось странным, что из всех возможных занятий, которому он научился будучи подмастерье, ему нравится именно собирать букетики из сухоцветов. А точнее такие ароматные, легкие вещи, возможно, помогающие кому-то заснуть. Куроо как-то заприметив его за собиранием одного такого долго на него молча смотрел: на руки, перебирающие веточки, на сосредоточенное лицо. Тсукишима не чувствовал себя таким голым, обнаженным перед кем-то, даже когда был действительно раздет. Помимо этого Куроо предложил ему продвинуться дальше и открыть собственную лавку в их городишке. — Вместо того, чтобы продавать только веночки, ты можешь продавать платки с ними или даже, нет, целые подушки! — Я не умею шить подушки. — Если еще поделиться этой идеей с Ямагучи, то наверняка у вас что-то из этого и выйдет. — О нет, Куроо. — Но думаю, что вести лавку у тебя бы точно хорошо вышло. — Правда? — Да. Тогда они оба замолчали — Куроо смотрел на него, пытаясь искренне улыбнуться, но Тсукишима пытался прочитать, понять, что за эмоция застыла на его лице. Куроо смотрел, будто знал что-то: оно не сжигало его изнутри, не драло когтями, не иссушало всё существо, оно просто было. Словно над головой у Тсукишимы повис Дамоклов меч и Куроо знает точный момент, секунду когда тот обрушится на его слегка загорелую шею. — Венок всё ещё висит на двери, — полувопрос полуфакт. Кита на секунду опускает глаза и снова поднимает взгляд. — Рука не поднимается его снять. Мне правда было очень приятно его получить от тебя, — говорит Кита, возвращая свое внимание к травам и мазям. Они еще немного говорят о травах, работе на поле, как прошел этот сезон урожая и что можно улучшить в следующем. Тсукишима забирает сумку со стола, желает хорошего вечера Ките и выходит из дома. Когда он снова возвращается на площадь и замечает около дома старушки Удачи блинообразную шляпу и маковые штаны нечто приятное наполняет грудную клетку, что-то сладко щемящее, что-то что хочется собрать в бутылку и сохранить для самых-самых темных дней. Куроо, засучив рука, внимательно слушает кажется, куда лучше было бы поставить эту бочку. Тсукишима тихо подходит, чтобы не прервать этих двоих. — Доброго дня, Тсукишима, — замечает его Старушка Удача и улыбается, позволяя морщинкам на лицо проявится во всей их красе. Куроо поворачивается. — И вам доброго дня, Старушка Удача. — Ты пришел за Куроо? Не переживай, я его не задержу. Последняя бочка и этот льстец свободен, — старушка чуть прихихикивает от собственных слов, будто знает, как смущенно они оба себя чувствуют. Куроо берет бочку и относит на указанное место, Тсукишима не может не заметить, как его маковые штаны всё-таки выделяются посреди серовато-деревянного окружения. Обычно Куроо сам находит его: будто у него есть какое-то магическое чувство, позволяющее появиться перед ним, так же внезапно как черт, выпригывающий из детской табакерки. Хотя Тсукишиме несомненно больше нравятся дни, когда он сам отыскивает маковые штаны и блинообразную шляпу. И не так важно будет он в этот момент помогать кому-то из жителей, будет высматривать что-то на рынке, будет играть на скрипке в таверне, будет рассматривать объявления на стене. Из мыслей его выбивает небольшой вскрик. — Старушка Удача, вы чего?! — Куроо испуганно попятился от женщины, прикрывая рукой в перчатке свой лоб. — В лоб целуют только мертвых. Они со старушкой одновременно переглянулись: конечно, все знали, что Куроо путешественник и побывал в разных местах, дышал разным воздухом, слушал и впитал в себя разные легенды, но такого они еще ни от какого путешественник не слышали. — Это был сентиментальный момент. Ну ты, Куроо, и суеверный, — старушка с улыбкой машет на него рукой и заходит обратно в дом ворча. Куроо, не убирая руку ото лба, проводит старушку взглядом и снова смотрит на Тсукишиму. Он подходит к нему, потому что так захотел, и нежно убирает руку в перчатке ото лба, сразу за этим проводя второй, чуть задевая корни волос. Куроо тихо усмехается. — Никто не будет трогать твой лоб. Старушка Удача точно не хотела бы твоей смерти. Кто кроме тебя будет переставлять ее бочки, банки и что ты еще у нее делаешь? — Слежу, чтобы ее “лекарю” не понадобился лекарь. — Значит всё это было ради благополучия Старушки Удачи? А кто-то мне недавно говорил, что у него нет любимцев в этом городишке, — Куроо наконец решает убрать руку Тсукишимы со лба, но не отпускает, проводя пальцами, обтянутыми дешевой кожей, по костяшкам. — А тут ты явно привираешь, Тсукки, — они оба не двигаются и молчат. Тсукишиме нравится, когда они сохраняют телесный контакт и просто наслаждаются компанией друг друга, будто бы они внезапно попали в свой маленький мир. Где Куроо смотрит на него медовыми глазами, а он держит его за руку, может за талию, а может проводит рукой по шее двигаясь вверх к щеке. Тсукишиме нравится, когда по коже проходит легкая дрожь от прикосновений чужих оголенных рук— — Долго вы вдвоем будете стоять прямо перед моей лавкой и миловаться! Господи, Боже, еще всех клиентов разгоните! — Куроо хихикает, Тсукишима не может сдержать улыбку и смущение. «Ужасно», думает и произносит он. «Тебе ведь понравилось» всё еще имея смелость раздается хихиканье ему в ответ. — Веди, куда тебе сегодня еще нужно, — говорит Куроо и они идут к рынку, перекидываясь уловками-подколками и всевозможными мыслями-новостями. Солнце, вышедшее из-за туч впервые за последние восемь дней, освещает город, на мгновения наполняя его жизнью. Тсукишима просматривает прилавки, выслушивая замечания Куроо и добавляя свои. «Мне нравится эта ткань», «Она такая яркая — глаза вырвать можно», «Да». Так в его сумке оказывается моток пряжи, рулон ткани, несколько видов приправ, которые он покупал обычно, и яблочные пряники, как просил Ямагучи. Куроо покупает только красное яблоко, съедая его по дороге из города. Солнце снова уходит за тучи, когда они проходят городские ворота, направляясь к лесу. Где-то спустя четыре месяца, как Куроо прибыл сюда, он негласно взял за традицию каждый раз, возвращался домой Тсукишима один или с Ямагучи или Ячи, провожать его через лес, через широкую дорогу, через узкую дорогу, через соседские дома, до самого порога. Однажды Тсукишима предложил проводить Куроо, но тот мягко увернулся от предложения. Он всё ещё помниn, как долго и громко смеялся Куроо от его вопроса не спит ли на самом деле тот на улице. — Не хочешь сходить со мной завтра на ярмарку? — Тсукишима спрашивает и смотрит на Куроо, ему хочется отвернуться и не видеть эмоции, но он заставляет себя, потому что Куроо будто сплетен из эмоций, позволяет ему увидеть разные их проявления. — Конечно, хочу, — Куроо улыбается ему, Тсукишима довольно мычит и они идут дальше, к лесу. Они не идут по той широкой тропе-полудороге, вместо этого снова проходя через магические растения, деревья, что так поражают Тсукишиму. Куроо порой указывает на какое-то растение и спрашивает о нем: когда он не может узнать, что случается почти редко, то Куроо предлагает сотни вариантов, порой даже какие-то до хохота абсурдные. Взамен, он слушает невообразимо магические истории: оказывается у Куроо их очень много в запасе. Порой они молчат, вслушиваясь в звуки природы и размеренно-тихое дыхание друг друга. Порой он молчит, вслушиваясь в пение Куроо, что льется ласковым ручьем. Тсукишиме нравился его голос, его исполнение, и он не забывал каждый раз об этом говорит. Куроо в ответ смущенно улыбался, на мгновение задержав взгляд на лице Тсукишимы. — Недавно я видел здесь такую старую плакучую иву, — Куроо слегка поправляет свою шляпу, — Ветви так склонились к земле, кажется что это какой-то огромный жук, а не дерево. — Кажется, это просто твоё яркое воображение трубадура дало о себе знать. Ты ходил так далеко? — Да, — Куроо не пытается схитрить, — Высматривал какие здесь живописные места. — Ты был один? — Тсукишима быстро осматривает Куроо с ног до головы: позволяя себе шальную мысль, что смог бы заметить в нем какие-то мистические изменения. Хотя Куроо и не нужно быть очарованным затейливым духом — Тсукишима порой думал не течет ли в его жилах частица, хватило бы даже толики, крови магического лесного народа. — Со мной был мой верный инструмент! — Ага, конечно. И перед малейшей опасностью спел бы песню. Никто не устоит перед ней. — И ты, конечно, тоже? — Куроо смотрит — почти сладко-медовые глаза облепляют, топят и без того не сопротивляющегося Тсукишиму. Куроо смотрит — Тсукишима хочет костями лечь пред ним. Куроо смотрит — протянутая рука оголена пред ним, без бледно-белых перчаток. — Конечно, — Тсукишима смотрит в ответ — Куроо тихо смеется, слегка отводя взгляд, но не скрывая чуть покрасневшее лицо и глупо-довольную улыбку. Тсукишима аккуратно берет Куроо за руку. — Пошли быстрее домой, а то Ямагучи с Ячи так и не дождутся яблочных пряников. — Точно, — ему нравилось эта оговорка, или специально подобранное слово, отчего-то с Куроо это звучало правильно, щемяще тепло. Как будто одна из главных загадок жизни была решена — как будто они оба не бродили около друг друга, осторожные движения вперемешку с иррациональными порывами: две стороны кинжала. Как будто он мог и привыкнуть к такому добавлению в его жизни — они делили дом. Они пошли дальше, оставляя позади тяжелый танец ветвей и дуновения ветров, затейливое пение птиц, магию лесных духов. Они пошли дальше, домой, не посмев поторопиться ни на секунду. *** Когда-то Тсукишиима зарекся проходить дальше в лес — свежие ожоги драли опаленную душу. «Чем дальше в лес ты идешь, тем ближе духов ты найдешь. Не забывай завет один: фейри и духи — природе слава, фейри и духи — кончина тебе». Кей не хотел повторять судьбу Акитеру. Он в принципе не хотел повторять ничью судьбу. Возможно, ему просто хочется существовать жизнью, которая сейчас у него есть: дом, огород, близкие люди, возможное открытие лавки (на этой мысли ему кажется слышно хихиканье Куроо и теплый смех Ямагучи — они слишком довольны). *** Тсукишима смотрит на центральную площадь — буквально день назад пустынный сыроватый вид наводил нестерпимую тоску — сейчас же на домах развесили подобия гирлянд с аккуратно вышитыми флажками, полосками, фигурами. Принесли огромные столы, которые хоть и не ломятся от яств, но точно не пустуют. Краем глаза он замечает фургончик Сугавары, с уже собравшейся небольшой толпой детей и их родителей. «Нужно будет подойти поздороваться» Тсукишима смотрит — рядом с ним Куроо, словно губка, впитывает, отмечает каждую деталь, каждую улыбку. Он аккуратно берет его за руку, бледновато-грязная ткань приятно трогает кожу — замечает улыбку. — А ты не будешь сегодня выступать? — Куроо возвращает всё свое внимание к нему. — Буду, — улыбка превращается в нечто похожее на усмешку, — Но не здесь, — и прежде чем Тсукишиме удается что-либо спросить, — Ты увидишь. Сначала они идут посмотреть на товары, привезенные статными, сказочными торговцами. В этом году их библиотека точно пополнится плотными, древними томами энциклопедий, историями любви, убийств и приключений. Однажды они с Ямагучи умыкнули сборник растений и вымерших животных — с тех пор в городской библиотеке на них смотрятся с большим подозрением, а книги стоят, как некие трофеи, на полке в его комнате. (— Тсукки! Из всего возможного именно эти книги?!) Помимо книг торговцы привезли и различные музыкальные инструменты, на которых, к сожалению, из них двоих никто не умел играть, и новейшие изобретения, и сладко-горькие фрукты, они попробовали каждый. Музыканты еще не собрались, поэтому их окружал лишь веселый гул людей, собравшихся на площади. Казалось, что с каждой минутой их становится все больше и больше. Казалось, что вместе с этим Куроо крепче держит его за руку. (— Не бойся, я не убегу от тебя) Тсукишима чувствует себя смелее, свободнее, хотя, конечно, количество приходящих людей начинает слегка напрягать. (— Боюсь потерять тебя среди стольких людей.) Тсукишима думает, что вечер проходит вполне хорошо: они поприветстовали Сугавару, посмотрели на его фокусы, восхищаясь вместе с детьми и родителями(— Я точно знаю, как он это сделал. — Не думаю, Куроо); они просмотрели все возможные представленные на ярмарке товары, они поделили одно яблоко в карамели на палочке (Куроо понравилось), они послушали приезжих музыкантов, как их назвал Куроо. Они еще не встретили Ямагучи с Ячи, а также Киту и Атсуму. Обычно последние вместе с братом Атсуму, Осаму, продавали домашние блюда. Тсукишима думает, что знает Куроо достаточно хорошо, чтобы заметить, как тот будто бы уходит в себя всё чаще за этот вечер. Веселье на фантомный миг прерывается — Куроо смотрит, будто сквозь него, будто бы куда-то в непроглядную тьму, таящую в себе секреты, которые знает, возможно, только сам Куроо. Но насколько резко этот момент наступает, также внезапно, остро он проходит — веселье продолжается. — Тсукишима, я хочу тебе кое-что показать, — они остановились около поворота к дому Киты, подальше от скопления веселящихся в эту ночь людей. — Я думал….Нет, — Куроо отпускает руку его руку, чуть отступая от него, — Хотел сегодня потанцевать с тобой. — Конечно, Тсукки, мы потанцуем, — пауза. — Просто, помнишь то место с плакучей ивой? — Тсукишима кивает, что-то внутри сжимается, что-то похожее на нервозность, страх зарождается где-то внизу живота, — Я там обустроил всё и это что-то вроде сюрприза, где мы танцуем и я пою. Они молчат. — Но если не хочешь, то мы можем остаться здесь. Съедим еще что-то вкусное, а потом как станцуем, — в конце концов говорит Куроо. И ему кажется, что они застывают во времени до того как он может что-то ответить. Что люди на площади продолжают танцевать, говорить, шутить, жить. Что по ногам пробегает холод, желая заключить его в свои незримые кандалы. Что у него есть выбор. — Нет. Я хочу туда, — Куроо смотрит на него. — Тогда в путь, — Дамоклов меч падает на его шею. Кажется, что это их очередная прогулка по лесу до дома, если бы только не шли они будто бы куда-то торопясь. Кажется, что лес накрыло колдовство: он еще никогда не видел, чтобы туман, словно осадок чего-то ужасающего, перед чем нужно трепетать от страха; словно осадок зацепиться за верхушки деревьев. А те в свою очередь, возможно, из шалостей коварных лесных духов, созданий устремились ввысь. Куроо идет рядом — чуть поднять руку, вот уже он — Тсукишима молчит. Они проходят мимо тех гордых ромашек и Куроо смотрит на них какое-то время перед тем как сорвать одну и не медля не секунды устроить ей место в волосах Тсукишимы, прямо около левого уха. Куроо смотрит на него — улыбается — и в глазах плескается что-то, что Тсукишима точно пока не может назвать. Нежность? Тоска? — Красивая, — говорит Тсукишима, слегка поправляя ромашку в волосах и стараясь не представлять как, возможно, его волосы могут стать убежищем для какого-нибудь муравья, а Ямагучи будет над ним легко посмеиваться. — Да, самая красивая, — говорит Куроо, аккуратно касаясь щеки Тсукишимы. Его руки недостаточно холодные, чтобы быть до невообразимости ледяными, но и не достаточно теплые, чтобы обжечься, словно тебя коснулось солнце. — Нам еще далеко идти? — Тсукишима осматривается по сторонам. Он редко ходит здесь вечером, поэтому вечерне-ночной вид леса для него что-то не до конца изведанное. — Нет, — Куроо протягивает руку, — Держи меня за руку, чтобы я тебя не потерял, — Тсукишима аккуратно берет Куроо за руку. И они продолжают свой путь. Чем дальше Куроо ведет Тсукишиму, тем сильнее бьётся его сердце. Точно не понятно, страх ли это, возбуждение ли, нервозность ли. Остановиться, выхватить руку и развернуться не дает рука Куроо и его фантомный силуэт в сгущающейся темноте леса. Тсукишима знает, верит, что тот не заведет его в ужасное место. И он снова чувствует себя голым, обнаженным перед Куроо, вверяя в его руки душу. Веди. Чем дальше Куроо ведет Тсукишиму, тем крепче он держит своего проводника за руку. «Чем дальше в лес ты идешь, тем скорее духов ты найдешь. Не забывай завет один: фейри и духи — природе слава, фейри и духи — кончина тебе. Чем дальше в лес ты идешь, тем скорее—» — Тсукки, ты говорил, что не убежишь от меня, — они останавливаются. Чуть впереди кажется поляна, освещенная костром или каким-то другим источником света: ветви плакучей ивы, почти лежащие на земле, закрывает обзор. — Да, я помню, — Тсукишима чувствует как сердце никак не хочет успокоиться, набирая всё новые обороты. — Повеселимся? — и он не успевает ответить, как чувствует, что Куроо тянет его через, кажется, старые, древние ветви ивы. (Вблизи правда похожа на жука) Широкая поляна, спрятанная в самой гуще темного леса, будто бы и не поляна вовсе. Вокруг, как оказалось костра, неизвестное количество людей: кажется их не так много, но кажется, что их не так уж и мало. До этого он не видел таких встреч-ярмарок в глубине леса. На его немой вопрос Куроо лишь ухмыляется, во истину дьяволенок и подходит к самому костру. Куроо берет в руки скрипку, на вид низкий парень с пшеничными волосами передаёт ему инструмент, и начинает играть. Музыка становится все громче и громче, мелодия окружает его со всех сторон, как и веселье других людей. Что двигаются и веселятся будто они внеземные существа, они не имеют тяжести, тела в этом мире. Рыжие волосы пляшущего рядом Хинаты напоминают ему о приближении осени: об обязанностях и работе, которые приходят с наступлением холода. Мелодия, пронизывающая каждую травинку, каждый листочек, становится громче и веселее — ноги сами просятся танцевать. Тсукишима думает, что Ямагучи и Ячи справятся. Тсукишима думает, как его до этого бешено бьющееся сердце точно ловит ритм музыки. Как легко он вливается в хоровод, затеянный, кажется, Атсуму. Как кажется где-то вдалеке он на момент видит веселящееся лицо Акитеру. Тсукишима чувствует себя счастливо пьяным — будто всё это веселье, музыка, тепло и до странности приторное счастье собрали в одну бутылку и напоили его. Тсукишима смотрит, как Куроо продолжает играть — тот открывает глаза и смотрит на него. Незнакомцы и знакомцы отступают на задний фон. Тсукишима не успевает опомниться, как он вытолкнут в центр, где Куроо играет и не сводит с него своих блестящих медовых глаз. Куроо отстраняется от скрипки, а та продолжает задорно играть — Тсукишиме бы удивится, но почему-то это кажется чем-то правильным, знакомым, будто однажды в таверне он уже видел, замечал, секунду, когда тот не держит скрипку, а в следующий момент видение исчезает, словно наваждение. Куроо нежно берет его за руку — Тсукишима сжимает в ответ его ледяную руку. Куроо тянет его в сторону — Тсукишима поддаётся его легким движениям. Они танцуют, кружась внутри веселого хоровода. Музыка становится всё быстрее — Тсукишима двигается всё быстрее, заставляя Куроо рассмеяться, чуть запрокинув голову. Начинает кружится голова — он больше не может различить знакомые и незнакомые лица в хороводе, в его поле зрения остается лишь Куроо, крепко держащий его за талию. Куроо резко останавливается — хоровод сливается с музыкой и легким гулом танцующих, — Тсукишима тянется к Куроо. Куроо смотрит на него — кажется так долго, что на лице Тсукишимы уже отчетливо проступили морщины а в волосах затесалась седина, пока сам Куроо будет продолжать выглядеть также, как когда они познакомились, дьявол — он целует его в лоб, все также долго задерживая губы на одном месте. Достигнув своего пика музыка становится медленнее и тише, кажется, что из всех инструментов остался играть тот самый волшебный инструмент, скрипка, воистину наполненный магией духов леса. Ему кажется, что отстранившись Куроо что-то прошептал, но Тсукишима точно не может сказать. Куроо кладет ладонь поверх его глаз и Тсукишима блаженно закрывает веки — кажется будто в этот момент вместе с музыкой и весельем затихло и его сердце. «Чем дальше в лес ты идешь, тем скорее духов ты найдешь. Не забывай завет один: фейри и духи — природе слава, фейри и духи — кончина тебе. Чем дальше в лес ты идешь, тем скорее смерть свою найдешь. Не забывай завет один: ночь мертвых — смерти слава, ночь мертвых — кончина тебе.»