Падение

      Он, если быть до конца честным, искренне не понимает, как они оба пришли к подобному.       Он заходит в один из клубов, некогда принадлежавших побочной семье. Проходя мимо столиков, он не смотрит на сидящих за ними людей; тут не принято наблюдать за теми, кто того не хочет. Тут никто не хочет быть замеченным.       Столы — десяток, может, больше, он никогда не считал — располагаются в затемненных уголках, так чтобы каждый нашел себе уединение; в воздухе пахнет дымом и дорогим алкоголем, пропитавшем каждый чертов клочок тут; зрелище, разворачивающиеся на сцене завораживает и пленит, но он не смотрит. Его взгляд устремлён в темноту, в самую глубь чертового клуба — в самую дальнюю его часть.       Это глупо. Действительно глупо — прийти сюда, чтобы… Что? Он и сам до сих пор не понимал, зачем здесь. По какой причине он поднялся посреди ночи из своей вполне себе удобной кровати и приехал сюда. Он даже не знает на кой черт звонили именно ему, а ни кому-то другому. Если бы кто-то ему однажды сказал, что он сорвется сюда посреди ночи, разбуженный резким звонком, не для того, чтобы хорошенько надраться и забыться, а для… Для чего-то, чему он даже не знал названия — он бы покрутил у виска. И пристрелил бы, наверное. Ему никогда не нравились лжецы.       Тем не менее, ему позвонили.       А он приехал.       И нашел его в самом дальнем и темном углу. Иронично, он считал его еще той тварью, но среди безудержного пафоса и греха, в котором он, собственно, и погряз, тот кажется по-ангельски невинным. Он смотрит на него не отрываясь, ощущая как жарко становится в груди от злости, вспыхнувшей привычно и быстро.       — Какого хрена? — его вопрос ожидаемо остается без ответа. Тот даже не дергается, не смотрит на него. Только выдыхает резче, когда его хватают за волосы, грубо встряхивая, — Какого, блять, хрена, я спрашиваю? — глаза, взгляд которых он наконец-таки ловит, смотрят на него, но не видят. Они стеклянные, он себя в них видит, но кроме этого — не замечает ни грамма смысла. Его в нем нет. В глазах пусто. Он злится, только сильнее, норовя оставить его без волос, — Что он успел принять?       — Господин в нашем заведение только пил, Кхун, — отвечает подошедший официант, давая глазами пробежаться по отбитому чеку. Ему плевать на сумму, деньги — неважны; важно то, что он успел влить этот коктейль в себя от силы за час и от этого злоба становится только сильнее. Хотя куда сильнее? Он отпускает волосы, слыша как тот оседает, ерзая, на диване, — Господин приехал уже… Слегка не в себе.       Собственно, этого и стоило ожидать. «Не в себе, — вторит он в мыслях. Как красиво звучит банальная правда, гласящая — Обдолбанный, сука, в усмерть». Смысла спрашивать о том, что именно он приниал, нет. Сколько он выпил, его запросто унесло бы и с одной таблетки для подросткового кайфа. Официант исчезает ровно тогда, когда он тормошит его за плечо. Словно в замедленной съемке, на него обращаются глаза — черные и блестящие. За расширенными зрачками не видно радужки. Сколько он все-таки, блять, выжрал? Зачем?       — Вставай, — он вцепляется ему в плечо и дергает вверх, на себя. Удивляется, вдруг ощутив уже на на плече не малый вес тела, казавшегося с виду столь невинно-хрупким и нежным. Позволяет навалиться сильнее, ощутив как того с протяжным истинно блядским стоном утягивает обратно, вниз.       Куда ниже? Они и так на дне.       — Где твоя машина? — он приехал на байке, не подумав как все обернется. Тот только вновь играет — играет ли? — в гребанное слепое и глухое чудовище, сокрывшиеся под маской добродетели. Порочное и грязное, как его собственная душа. Мотает головой, когда притягивает ближе, сдувая упавшие на глаза пряди. «Сука, — думает он, заприметив нужную машину, — Какая же ты сука».       Достать ключи та еще работенка; особенно, когда человека, по карманам которого ты бесцеремонно шаришься, уводит в сторону. Его подмывает послать все — а его в частности! — и уехать домой, в теплую постель, пахнувшую свежестью, а не гребанным наркотическим дурманом, потом и — самую малость — тупым отчаянием.       Он усаживает его на сиденье рядом с собой, потому что посадить на задние жалко; жалко сидения, заблюет же. Он находит подтверждение своим мыслям буквально за минуту до того, как это случается. Резко тормозит, выворачивая машину с дороги. Щелкает дверь, когда тот едва ли из нее не вываливается, пока его звучно выворачивает наизнанку. Пусть. Пусть… Он только крепко придерживает его за рубашку, норовящую сползти и обнажить, как оказалось, литые под мягкой — «почти бархатистой», неосознанно думает он, проводя большим пальцем по ней случайно — кожей мышцы. Замирает, прислушиваясь.       — Какого хрена? — повторяет вопрос он, прежде чем вновь завести машину. Взгляд, такой же стеклянный, устремляется на него. Он чувствует его. Не кожей, нет; всем, блять, нутром! Сука! — Только не говори, что это из-за того пацана.       — Не скажу.       Это первая фраза — первые слова — которую он слышит от него сегодня. Глаза невольно смотрят на него — невинного в своем пороке; красивого и беззаботного внешне, но с подгнившем от чужой дурноты нутром. Он был гребанным искусством даже не смотря на то, что пару минут блевал на тротуар, обдолбавшись и напившись.       — Идиот, — констатирует, больше не глядя на него. Ему слышится согласное хмыканье ответом.        Остаток пути они проводят в тишине. Смысл говорить с тем, кто не захочет слышать? Да и говорить мастак он не был. Выбить бы из него всю дурь. До крови разукрасить его, чтобы больше неповадно было.       Они останавливаются напротив его дома через пару минут. Он доводит его до двери, вновь выискивает в гребанной обтягивающей второй кожей одежде ключи, но уже от квартиры. Заталкивает его внутрь, решая оставить так, развернуться и побыстрее свалить. Нахер это все!       — Останься, — вторая фраза за вечер — почти — выбивает землю из-под ног. Тот вдруг удивительно крепко вцепляется в его руку. Облизывает сухие, алеющие губы в тот самый момент, когда он оборачивается.       — Нахуя? — вьется ужом он, не желая признавать проигрыша. Собственного, мать его, гребанного падения. Он скалится, предпринимая последнюю попытку уколоть, отвернуть. Последнюю попытку отпустить, — Ты обдолбанный в край. У тебя ж даже не встанет.       — А ты проверь.       Похабная улыбка озаряет его лицо, когда тот тянет его ладонь к себе. Кожа к коже. Ниже. На самое дно.       Это падение. Конец. Финиш.       «Пиздец», — еле слышно выдыхает он, когда тот оказывается ближе.       Он пропах дымом и потом. От него за версту несет возбуждением. Ладонь сжимается сильнее, когда тот запрокидывает голову и мелодично, мать его, стонет его имя. Давится, всхлипнув, когда поддается бедрами ему навстречу. По-сучьи ластится.       Вегас не выдерживает; но Ким все равно целует его первым.