Тёплые объятия и холодные руки

Он долго не мог разобрать, стоя на пороге, что излучало такую особую ауру тепла. Их съёмная, обшарпанная квартира, пропахшая дешёвыми сигаретами младшего, или розовый закат за немытам окном, а может и сам Феликс, тихо сидящий на маленькой кухоньке, задумчиво крутя пачку, тех самых, дешёвых сигарет. Честно, Джисон не знал, но точно был уверен, что лучше момента не будет. Он проходит в кухню, обнимая, едва вздрогнувшего Феликса за плечи и целует в холодную шею. Феликс вообще всегда холодный, как бы Джисон его не отогревал, тот все равно остаётся ледышкой. –Поставь чайник, — шёпотом в самое ухо, просит Хан. Феликс только кивает, наконец откладывая полупустую пачку. В последнее время он курит чаще, думая, что Джисон этого не замечает. Замечает, поэтому курит вместе с ним что бы злостный никотин не убил его солнце, как это ранее, чуть не сделала депрессия. Поставив чайник, Феликс возвращается на свое место возле окна, снова находя шаловливыми пальцами мятую пачку сигарет, нервно её перекручивая. Его явно, что-то тревожит, но «что» Джисон понять не может, а Феликс молчит, не пытаясь помочь решить эту загадку, да глаза отводит, словно провинившийся ребёнок. Но ведь это невозможно. Феликс не может быть виноватым. Все, что делает Феликс — правильно — это аксиома, нерушимая законемерность. –Мне жаль, — глаза не поднимает, уставившись строго в столешницу. До Джисона смысл фразы доходит, только со звуком кипящего чайника, который никто не замечает. Взгляд, сам по себе, падает на запястья Ли спрятанные, под тонкой тканью чёрного кардигана. Все, что делает Феликс — правильно — это аксиома, нерушимая законемерность. Все, кроме этого. У младшего, снова начался депрессивный эпизод, при котором он мало контролирует, что делает. Вероятно, если Джисон закатает рукова его кардигана, увидит необработанное месиво вместо рук. Конечно это уже не в первой, но каждый раз страшно, как в первый. Страшно потерять любимого человека. –Таблетки пил? — прямой вопрос, а иначе Феликс начнёт юлить и увиливать переводя тему. Он, наконец, выключает истерично орущий чайник и достаёт с навесного шкафчика аптечку. –Нет. Забыл. –Забыл он, –ворчит Хан, осторожно задирая рукова кардигана, начиная обрабатывать свежие порезы, некоторые из которых, наслаивались на старые. Все это время младший молчит изредка шипя от боли, а Джисон тихо глотает слезы, боясь поднять глаза и увидеть в глазах Феликса пустоту. Ту саму пустоту от которой волком выть хочется, да сжаться в комочек. Но нельзя. Ему нельзя давать волю эмоциям, хоть кто-то, из них двоих, сейчас должен оставаться в состояние позаботиться о Ли. В полной тишине он заканчивает с руками Феликса, перевязав их бинтами и наклеивает пару пластырей с «хеллоу китти», быстро вскакивает на ноги, отворачиваясь от младшего к уже почти остывшему чайнику. Он спиной чувствует внимательный взгляд карих глаз, но все равно даёт себе пару секунд, что бы успокоится и незаметно вытрать влагу с лица. Разумеется, Феликс это замечает, но молчит, чувствуя себя итак виноватым. А потом подходит вплотную, нежно обнимая со спины и жмется как слепой котенок, вдыхая давно полюбившийся одеколон. Джисон осторожно, что бы не калечить настрадавшиеся руки, поварачивается в объятиях, руками обнимает раскрасневшееся лицо, единственного дорого человека, осторожно прикасаясь к искусанным губам своими. Прикрыв глаза, Феликс отвечает на поцелуй, робко проходясь кончиком языка по чужим губам, не пытаясь углубить. Поцелуй выходит больше целомудренным, но сейчас другого и не надо. Отстранившись первым, Хан сдавленно выдыхает, приятигивая разморенное теплом тело к своей груди. Феликс в его объятиях что-то сдавленно лепечет, но быстро затихает положив руки на крепкую спину. Стоят они так до тех пор, пока младший не начинает посапывать в шею Хана, вызывая этим робкую улыбку на усталом лице. Он осторожно, что бы не разбудить, поднимает Ли на руки унося в спальню, а сам возвращается на кухню, где заваривает себе холодный чай и пишет психотерапевту младшего. Ведь, лучше быть ко всему готовым, чем не уследить.