Шкаф

Веня ничего сейчас уже не чувствует. и сугубо по его личному мнению — это ебать как хорошо, это просто замечательно. в таком состоянии, как у него сейчас, какие-либо ещё серьезные переживания излишне. зрелище здесь итак не для слабонервных, можно попросить уже наконец-то убрать детей и беременных женщин от экрана — шоу должно продолжаться, только вот от шоу здесь — блеф и всеобщая атмосфера уныния, то бишь — одно название. это такой праздник, устроенный администрацией, типа вот, смотрите: здесь всем хорошо и радостно, только, если копнуть хоть чуточку по-глубже, можно слечь в ПНД. им всем, вообще, не помешало бы посетить это чудесное заведение. Веня — понятно: неконтролируемая агрессия, он знает, ему с этим жить, ему самому стыдно, ему может больнее, чем Тасе или этому ебливому уроду, хотя кто здесь ещё урод — это вопрос открытый: что в голове у Таси бывает (кроме огромных хуев, естественно) никому неизвестно, Сергей Владимирович — мудила конченный, хоть и со стажем, но, вообще, от импотенции никто не застрахован (это Веня ему обеспечил уже, кстати, да). вот и получается, что не сходятся концы, ниточки разных цветов, и узелки не завязать нормально — пиздец какой-то. это он во всем виноват. Веня знает; он не отрицает, не сопротивляется, потому что уже несёт свое наказание. у него совесть чиста, со сверхэго договорился, нашел общий язык. Веня сейчас тупо пялит в стену, ёрзает взглядом по помещению, из одного угла в другой, рассчитывает дальнейший план действий. откуда-то мерзко капает на пол, видимо, крыша протекает. тихо так ещё шумит дождь. светло, всё хорошо видно (но, что все здесь суки дрожащие — Веня и невооружённым взглядом разглядел бы, и в беспроглядном мраке тоже, хоть глаза выколи). ноги Таси свисают со стола, кровь капает вниз, крови много. там же где-то отдыхает Серёга, Серёге прилично досталось. картина так себе, в целом, можно легко загнаться. вообще, Веня хотел ещё с ней немного пожить. то, что они ещё встретятся, даёт определенное моральное успокоение — это само собой. просто ко всему привыкаешь. ему уже доводилось видеть ее убитой (разница сейчас лишь в том, что на этот раз он сам руку приложил). Веня, вообще, уже много чего видел. складывается впечатление, что столько времени жизнь длиться не должна, а значит, всё это — что-то по типу чистилища, и на роль бесов, терзающих плоть, взяли хачей, подростков и женщин. раз за разом всё прогоняется по новому кругу. Веня уже смирился, привык в какой-то степени просто, наверное, хотя, ну и это ложь отчасти — всё равно ведь больно, и не больно быть не может. он прекрасно знает, что они ещё встретятся, что у них впереди ещё целая вечность, и эта её смерть уже воспринимается как что-то искуственно созданное. нельзя сказать, что это не-понастоящему, и что сейчас, если к ней подойти и начать что-то заливать, она ответит и всё пойдёт по старой схеме. Тася умерла на самом деле, просто когда уже наступит его время и его глаза закроются навсегда, он обязательно откроет их снова и окажется с ней в одной кровати. Веня оттаскивает тело Сергея Владимировича в ванную. ванной в классическом понимании — это сложно назвать, там сохранилось все самое необходимое, но воды нет: света, газа, отопления — всего этого тоже. боком открывает дверь, находу стряхивает пепел с сигареты. Сергей Владимирович начинает пускать какие-то кровавые слюни, сопли, пытается дергать руками. мечется своими мерзкими, гниющими глазюками. Сергей Владимирович внешне почему-то всегда напоминал ему таракана: такой маленький, вечно какой-то грязный, сальный, и волосы эти на лице торчащие во все стороны. сейчас у него внешность чуть более привлекательная, по крайней мере, в принципе, можно прикинуться ровным челом и выехать на чувстве жалости. Веня хорошо постарался, лицо у Сереги что надо, как говорится — всё в кашу. ебанный урод. странно, что Тася ничего из этого не запоминает. может, конечно, и слава богу — за такой пиздец придушить мало, Тася бы явно на подобных игрищах не ограничилась бы, а ведь и не знает, что затевалась вся эта карусель сансары, бесконечный круговорот жизни и смерти, исключительно ради нее — вот как. она бы ему не простила ни за что всю эту грязь и чернуху, она бы ненавидела его ровно столько, сколько это, вообще, возможно. — чё больно, сука? Веня, видимо, загрустил немного, загрустил — не как педовки, с вином у окна, а как оливье, испортился, пора выкидывать. он не плохой человек, его, вообще, человеком-то назвать можно с натяжкой, но это неважно. Веня устал просто. всё нормально. надо будет вещи закинуть в стиралку дома. опять начинать заново, без нее, учиться жить одному или искать другую бабу — лет так на двадцать-двадцать пять, просто, чтобы отдохнуть от Таси. Тася так ебет мозг ахуено, после этого выпилиться хочется. Сергей Владимирович начинает что-то хрипеть. Вене этот мудила никогда не нравился, а Тася к нему тянулась… кто же мог подумать, действительно. сейчас хочется ему все пальцы переломать и руки, которыми он ее трогал. медленно так, сидеть, выкручивать суставы, и, чтобы треск стоял, и чтобы эта сука задыхалась от боли. но времени немного. Веня пинает его со всей силы прямо по ребрам (закачивает в этот удар всю свою энергию, всё, что накопилось, типа такой антистресс). ещё раз — уже со спины, но и удар явно по-слабее будет, хотя без разницы уже как-то. Вене всё равно, что дальше произойдет, он со всем этим нормально справиться. кругом колотая плитка, кровища. мерзко свистит ветер, от такого ломаются ветки у деревьев — Веня знает, у него самого сейчас что-то ломается, хотя уже и казалось, что нечему. лупит дождь по остаткам стекл в оконных рамах. на душе — то же, что и снаружи: грязно и сыро, и всё вопит. возвращается в комнату к Тасе (на последок по пальцам прямо прошёлся, чтобы со спокойной душой). ещё раз смотрит на нее своими облупившимися глазами. у него уже не должно быть никаких чувств. нельзя любить эту женщину, нельзя ее ненавидеть, перед ней он бессилен. ей он покорился, согласился с ее условиями, пошел навстречу. она — это единственное, что удерживает его, хотя в какой-то мере, и куда ему дальше двигаться не особо понятно. даже сейчас, глядя на нее, внутри у него начинает всё разгараться, он чувствует себя живым, хочется рвать и метать, чтобы ничего не осталось, чтобы всё рухнуло. но Веня ещё в состоянии держать себя в руках, он так не делает, он понимает, что потом лучше никому не станет. вынимает нож, вытирая его платком с незабудками (это Тася вышивала, он помнит, как она подарила его). почему-то, сейчас ему вспоминается, как она улыбалась. у нее была такая милая улыбка, и взгляд такой затуманенный, пьяный прямо, но теплый. ему нравилось, как она говорит. он не особо обращал внимание на смысл, потому что его обычно не было (это ведь женщины), но сами ее слова… в них было что-то такое неописуемое, ещё и голос этот — низкий, с хрипотцой, объемный. возможно, всё дело в том, что он, как воплощение порока, нечто мертвое и холодное, потому и стремиться к ней, как к единственному источнику тепла. не из какой-то там любви, а просто, потому что замёрз. Веня кладет руки на ее ляшки и сжимает. хочется надеяться, что они ещё не скоро увидятся. Веня думает. понимает, что это такое себе дело, противоречащее всяким законам морали, но так хочется. сейчас во всем этом видится нечто сакральное, душа же остаётся в теле ещё долгое время, после смерти физической оболочки. это вот, как будто, ему просто так сейчас дали волю содрать с нее не одежду, а всю кожу целиком прямо вместе с мышечными волокнами, разложить на части, но ни как тело, а как нечто более тонкое, прочувствовать сердцевину, узнать её изнутри и собрать заново. Веня вспоминает, как они трахались у нее. Тася снимала комнату в коммуналке (в этой жизни — на деньги ей везёт явно меньше, чем в предыдущей). была зима, то ли январь, то ли февраль. за окном огромными пушистыми хлопьями падал снег оранжевый от фонарей. было темно, и сквозь стены проникали звуки соседской жизнедеятельности, по телеку повторяли вечерний выпуск новостей. херачили батареи. они тогда точно были пьяные. Тася не любила все эти классические праздники, ей не нужен был повод, чтобы выпить. и они пили вместе. а потом трахались. возможно, на этом и построены все их взаимоотношения, но Веня не видит в этом ничего грешного. летом они планировали поехать в Крым на пару недель, но по определенным причинам так с этим и не срослось (даже интересно по каким же таким причинам, возможно, потому что больше нет смысла). Веня закурил сигарету. взял на руки мертвую Тасю, и сполз по стене, продолжая обнимать ее. в груди не предательски, но как-то не к месту закололо. тоненько, так, без особого напора, как будто ногтем тыкают. Веня всё понимает. он сам виноват, это он не сдержался, это его нож, и его руки оставили на ее теле глубокую рану, которая уже вряд ли когда-нибудь заживёт (по крайней мере, в этой жизни). утешает исключительно факт того, что весь этот ебанный цикл рано или поздно замкнется, и история повторится заново.