Краски

      Рваные, яркие, облака, затерявшиеся в вышине и отражающие оранжевый закатный свет, отливали фиолетовым, а на горизонте теплилась кромка красного, от которого резким контрастом отделённое синело глубокое небо.       Холодный осенний ветер задувал под футболку, карабкался ледяными пальцами снизу спины к шее, заставляя кожу покрыться чешуёй мурашек. И было в его прикосновениях что-то нежное, что-то заботливое, что просило и звало вернуться в дом, оставить стремительно догорающее небо, выцветающее так, словно кто-то настойчиво пытался стереть с холста разбросанные по нему абстракные, но завораживающие, образы. День уходил, оставляя последними мгновениями трепетный восторг в чуткой душе, словно извинялся за принесённые сегодня неприятности, расстройства и… Парень вздохнул. Потёр друг о друга замерзающие пальцы, последний раз окинул взглядом небосклон и, развернувшись, побрёл к дому.       Здание встретило его мрачным молчанием. Погашенный в комнатах свет чернел через глазницы окон, никакого движения, столь характерного для этих старых стен, не было. Внутри было пусто. Мысль, терзавшая его уже так давно, неясная, сплетённая в одну косу со смутно знакомым, тянущим тоскливой болью ощущением, вдруг вспыхнула, обожгла его сознание внезапным озарением и разлилась расплавленным металлом по всему замёрзшему телу, вызывая мелкую дрожь.       Он одинок.       Да, в шумном хаосе вечного движения, в повседневно оживлённом доме, полном разных людей, красок, цветов и эмоций, он был одиноким. Даже среди тех, кого знал и с кем общался, даже среди тех, кого хотел увидеть и кого ждал. И сейчас, когда вся его семья, совершенно не замечавшая его присутствия никогда, была вынуждена на сутки покинуть это место, он понял, что ничего с их отсутствием не изменилось. Он был в этом большом, даже красивом доме один всегда.       Он замер возле двери, не решаясь войти, как будто не знал, что ему теперь делать со своей внезапной догадкой, как с ней быть и куда податься.       Наконец толкнул дверь. Щёлкнул выключателем, позволяя тёплому жёлтому свету старых, но верных, лампочек окутать просторную залу. Небольшой беспорядок, оставленный жильцами в суматохе сборов, перевёрнутый стул, который, скорее всего, повалила маленькая сестрёнка, весёлая, живая девочка, абсолютно неаккуратная и неуклюжая. В ней было столько озорства и потехи, что хватило бы на троих. Она, пожалуй, была единственной, кто иногда обращал на него своё внимание.       Он прошёл, стянув с себя кроссовки, наступая себе на пятки, к небольшому, прижавшемуся к самой стене шкафчику. Тёмному, матовому, не отражающему тёплый свет и оттого кажущемуся утонувшим в стене. В его дверцах были небольшие стёклышки, тоже тёмные, непрозрачные. И, когда парень открывал их, в нём ещё теплилась надежда, но когда он увидел внутренности шкафа, она, больно царапнув маленькой когтистой лапкой, исчезла: банка с кофе (точнее, из-под кофе), пузатая, с квадратной крышкой цвета охры, была пуста. На её донце не осталось ни зёрнышка. Парень досадливо закрыл шкафчик и, отойдя от него, поднял стул, сел на него, тяжело вздыхая. Потом вскинулся, нацепил кроссовки и выбежал из дома. Бегом пересёк участок, едва не сломав себе ногу, споткнувшись в темноте обо что-то. И быстро раскидал приваленные к старой, давно заросшей калитке инструменты (чтобы маленькие дети не лезли). Там были совковая лопата, вилы… что-то ещё, но он не разглядел. Вьющийся стебель дикого винограда, чьи листья при свете солнца горели, объятые красным пламенем осени, оплёл весь забор, а потому, что калитку уже давно не использовали, и её тоже. Парень рванул было на себя одну из его лоз, но отдёрнулся, оставил её, представляя, как будет выглядеть при свете эта изуродованная красота. Подскочил, хватаясь за верх калитки, подтянулся, упираясь в неё ногами, и перемахнул через забор. Мягко, почти бесшумно приземлившись, он стал обходить соседский дом. Окна горели, немного освещая ему старую тропинку между яблочными деревьями.       Свет в доме будет долго ещё гореть, как помнил парень.       Добравшись до входной двери, над которой горел опущенный в красное стекло ночной фонарь, он несколько раз громко постучал и, услышав за дверью неразборчивые реплики, а потом разрешение войти, потянул дверь на себя. Пахнуло выпечкой. Пряностями. Таким приятным, знакомым запахом, который шёл ещё из детства, когда он ребёнком вертелся вокруг родной матери, любившей побаловать своих сыновей — его и его старшего брата, который жил у тётки и учился в другом городе, — разными вкусностями, которые маленькие мальчишки только могли себе представить.       Сколько же всего изменилось с тех пор, как она умерла? — Джордж? — спросил женский голос. Тоже невероятно знакомый. Конечно, тётя Мэри, старая мамина подруга. Они так любили ходить друг ко другу в гости и делиться разными рецептами. Иногда она приносила с собой выпечку и угощала маленьких братьев.       Дом был невероятно светлым. Таким, каким он и был в памяти парнишки, как будто он ничуть не изменился, как будто не прошло тех лет с тех пор, как отец завалил калитку, после похорон первой жены. На стене, справа от входа, между двумя окнами, красовалась картина. Нежные цветы, которым парень не знал названия, но которые казались ему невероятно знакомыми: эти мазки, эти цвета. Он где-то точно видел эту картину. Но раньше здесь её не было. — Нет, я его брат, — неловко улыбнулся парень, закрывая за собой дверь. — Милый, как же ты вырос, был ведь совсем малыш! — тепло улыбнулась женщина, и парень втянул голову в плечи, чувствуя, как начинает гореть лицо. — Как летит время! Дорогой, ты слышал? К нам Марк заглянул.       И в этот момент Марк почувствовал, как его лицо пылает. Как начинают гореть уши. После стольких лет его имя помнили. После стольких лет! Ему казалось, что он сейчас провалится под землю от охватившего его стыда. Он не был одиноким. У него всё это время за перегородкой, заросшей виноградом, за старой калиткой были люди, которые хранили в себе память о нём, о его матери, о его брате. Были люди, которые были неравнодушны к его прежней семье, которые её знали. Он считал, что от неё не осталось ни следа... Как он ошибался! — Проходи, малыш, чего же ты жмёшься у порога! А мы как раз допекаем пирог, — Мэри кивнула в сторону открытой двери, ведущей на кухню, у неё за спиной. — Чарльз считает, что на ночь есть вредно. А я думаю, что если не есть, то ты сам будешь вредным! — она рассмеялась, и Марк не сдержал улыбки. — И я останусь при своём мнении! — ответил мужчина, появившейся из-за двери, которая была прямо перед входной. Он приобнял жену, поцеловав её в щёку. — Здравствуй, мальчик мой!       Марк кивнул в ответ. — Я просто хотел... одолжить немного кофе, если у вас есть. Вы просто не представляете, как мне его не хватает. До дрожи. Даже кофейные конфеты уже не помогают. Мне нужна эта… несчастная атмосфера. Чашка в руках. Аромат, — сообщил Марк, не сдвигаясь с места, и закусил губу. Чарльз исчез за дверью также незаметно, как и появился. — У нас есть кофе. И, как и всего в этом доме, — не немного, — ласково ответила Мэри и снова пригласила Марка на кухню, — не стесняйся, мы всегда рады тебе. У тебя очень приятный голос. Совсем мужской уже. Но в нём остались те замечательные озорные нотки. Господи, как же быстро летит время!       Марк чувствовал, как плавится от этих слов. Растекается, как сгущёнка из маминых пончиков, если их сильно сдавить.       Но когда он всё-таки прошёл на кухню, в чуть более тёмных — синих, перемешанных с бирюзовым, тонах, Марк замер, изумлённо уставившись на девушку, задумчиво сидящую, облокотившись на стол и положив голову на сложенные в замок пальцы. Она, видимо, помогала Мэри с выпечкой и ждала, когда хозяйка вернётся. — Это моя племянница… — начала было Мэри. — Дженни? — выдохнул Марк. И никакой кофе, казалось, уже не был нужен. Даже запах пирогов пропал. Картина. Конечно. Он видел, как девушка её писала.       Дженни встрепенулась. Сбросила с плеч остатки задумчивости. Обернулась, широко распахнув глаза, и тоже замерла, чуть приоткрыв рот. И точно так же, как и парень, едва слышно произнесла, поднимая брови, — Марк?       Она вскочила, рванулась, задев стол и едва не повалил с него всего, что на нём стояло. Голубое платье её поднялось волной, оголяя колени. Цокнули по полу туфли на небольшом каблуке. — Марк! Милый, как же я скучала по тебе!       Он обхватил её руками, прижимая к себе, и прильнул щекой к макушке. Она уткнулась ему в плечо, пряча там счастливую улыбку. — Марк!.. — она отстранилась, чтобы заглянуть ему в глаза. Он смотрел на неё с той нежностью, которая рождается в моменты встреч после долгой разлуки. — Когда отец заставил меня отчислиться из нашего художественного училища — ты не представляешь, как я по вам скучала! В том жутком, маленьком городишке!.. Я чувствовала, как моя жизнь обрывается, так же резко, как закончившаяся краска на кисти, сухо мазнувшей по холсту… Как же я рада видеть тебя! — она, не удержавшись, взъерошила мягкие, короткие волосы, нежно провела за ухом. Погладила большим пальцем по щеке. — Откуда ты здесь?       Мэри, на мгновение удивлённо поднявшая брови, теперь широко улыбалась. Вытащив из духовки готовый пирог, поставила его на стол и тихо вышла, оставляя пару наедине. — Я... живу в соседнем доме… Боже мой, Дженни! как давно ты приехала? И... как? — спросил Марк, поглаживая девушку по спине. На радостное, раскрасневшееся, улыбающееся лицо его легла тень тревожной задумчивости. — Сегодня утром. Тётя сказала, я могу оставаться у неё столько, сколько нужно. Она сказала, что очень хочет, чтобы я продолжала писать. И что она готова этому поспособствовать. Я не представляю, как я вернусь в училище?.. Прошёл целый год! — Но ведь учёба только началась, это возможно! У тебя замечательные картины, и все тебя помнят. К тому же ты была первой среди нас. Ты должна пис…       Дженнифер обеими руками чуть притянула Марка за щёки и, привстав на носочки, поцеловала. — Как же я хотела это сделать! Как же, — и, не дав Марку, очевидно, собирающемуся продожить незаконченное предложение, сделать этого, сказала: — я подала бумаги на восстановление, Марк. Не волнуйся. Но я совсем не об этом хочу с тоб...       На этот раз Марк не дал ей договорить. Прижался, закрыв глаза, губами к её губам. Горело не только лицо. Приятная, терпкая как кофе дрожь пробежала по всему его телу. Он собирался сказать ей не о документах и учителях. Не после того, как она поцеловала его. Дженни. Его. Его Дженни.       Но ведь мысли можно выразить не только словами, верно?