when your silver is my gold

От прежней жизни в Калифорнии у него осталось немногое: номерные знаки на его синем Шевроле Камаро, бескомпромиссно привлекающие десятки взглядов, стоит ему только въехать на любую из парковок города, и Она. Ее поцелованное солнцем веснушчатое лицо с маленьким курносым носом, который она забавно морщит каждый раз, когда считает его поведение бесячими выкрутасами; и яркие рыжие волосы, вьющиеся и струящиеся по таким же веснушчатым плечам тяжелым огненным водопадом. Яркие всполохи на бледной коже, которую никогда не берет загар – теперь и подавно: другого солнца, кроме Максин, Билли здесь не наблюдает. В этой богом забытой дыре она одна такая рыжая, что делает ее всегда и везде заметной за километр, даже если не стараться искать нарочно взглядом. Вечное мельтешение огня на периферии: ежесекундно дома, в тачке по дороге в школу и обратно, на каждой перемене из-за любого угла, неизменно возвышающаяся над толпой местных лузеров, в городе, куда они отправлялись порознь, но где случайно оказались одновременно. Она всегда рядом, на расстоянии вытянутой руки. И всегда вне его досягаемости – смотри, но не трогай, Билли. Максин – недозревшее на берегу калифорнийских пляжей солнце, украденное и привезенное из Сан-Диего, чтоб светить в парадоксально вечно хмуром Хоукинсе и быть отныне здесь единственным ярким пятном. Без нее этот город стал бы совсем невыносим. Но без нее этот город не случился бы с Билли вовсе. И больше всего на свете Билли любит напоминать ей об этом, словно наступать на больную мозоль, и говорить, что она теперь его ответственность, что делает ее занозой в его заднице, поэтому Максин должна слушаться его, чтоб не доставлять еще больше проблем. В такие моменты, препарируя ее по живому, делая ее уязвимой к собственному яду, ему кажется, будто у него над ней есть какая-то настоящая власть, а не та, что дана Нилом и Сьюзан в виде наставления «присматривай за своей младшей сестрой, теперь ты отвечаешь за нее головой». Это никогда не длится долго, минуты слабости ее характера редки, когда ее сучья маска идет трещинами, и Билли наслаждается ими сполна, сколько ему отмерено. Ее загнанностью, испуганными синими глазами с застывшими в них непролитыми слезами. Билли – монстр из-под ее кровати, кошмарящий Максин в ночи. Ему не хочется, чтоб из-за него она плакала, но ему нравится, когда она на него реагирует, а не смотрит с равнодушием ожившей куклы, как во все остальное время. Еще – не только от того, что это бесит Максин – он обожает разогнаться по трассе на своей тачке, опуская вниз оба окна, и наблюдать боковым зрением, как сквозняк, играючи, подхватывает ее локоны, вплетается невидимыми пальцами в это пламя, делает его живым, подвижным, и иногда, очень редко, может быть, искры этого пламени в своем танце достанут до него, мазнув длинными шелковистыми кончиками по его плечу, если Максин не отодвигается слишком далеко от Билли по сидению. Мягкий след на его коже еще долго ощущается фантомным мерцанием и покалыванием. В такие моменты Билли очень хочется схватиться за кончик ее локона, покрутить эту шелковистость между пальцев – чтоб наверняка узнать, каков наощупь этот огонь и не останется ли после на подушечках его пальцев блестящей золотистой пыли или золы. Наверное, она в самом деле его ненавидит, каждый ее невербальный жест кричит об этом: Максин обнимает себя руками, кутаясь в бордовую ветровку плотнее и съезжая по сидению вниз. Снова натягивает на себя это сучье лицо, которое Билли терпеть не может, и отворачивается в раскрытое окно, подставляясь лицом под поток хлесткого ветра. Как будто бы все лучше, чем смотреть на Билли. Билли на полном ходу тянется к бардачку, доставая сигарету из пачки, тут же ее мастерски подкурив и выдохнув после затяжки дым в сторону Максин. Делать что угодно, лишь бы занять руки, но не прикоснуться к ней. Смотри, но не трогай, Билли. Зато, Билли уверен, ни один дюйм ее кожи никогда не будет пахнуть кем-то еще, ведь он ее так старательно метит смесью собственных запахов – истлевший табак, пряная кожа салона его машины, и терпкий парфюм, который он использует по утрам рядом с ней, пока она шнурует свои нелепые высокие вансы, сидя на полу коридора. Он уверен, если прижаться носом к вороту ее ветровки, помимо тонкого девичьего запаха – смеси из геля для душа и кондиционера для белья – можно уловить его, Билли, нотки. Чувствует ли это сама Максин? Что носит на себе запах Билли. Ни одна из всех его бывших девушек, никогда не пахла Билли так сильно и так долго – на протяжении всего времени. Редкие моменты перемирия между ними тоже случаются, и тогда они пытаются вести себя если не как брат с сестрой, то хотя бы как неплохие знакомые. Когда он был первым, кто придумал ее обожаемое прозвище Мэд Макс, которое она использует по сей день. Или когда Максин изъявляет желание пойти на вечеринку у бассейна в доме Стива Харрингтона, и Билли идет с ней не столько потому, что они со Стивом одноклассники, сколько для того, чтоб «присматривать» за ней. Максин это даже почти не бесит – все равно напиваться, накуриваться и трахаться с первым встречным старшеклассником она не собирается, соглашаясь на такие мероприятия исключительно потому, что в Хоукинсе больше нечем заняться вечерами, а присутствие Билли рядом во многом сыграет ей только на руку и убережет от непрошенных приключений. Все вокруг знают, что они с «бешеным Билли Харгроувом» сиблинги, и никто в своем уме не решится к ней лезть, но отбитые смельчаки попадаются даже в такой глуши. Она набирает себе пунша в пластиковый стакан и занимает укромное место в кухне, усевшись на высокую стойку, откуда ей открывается прекрасный обзор на гостиную с беснующейся под громкую музыку толпой подростков. Она без интереса наблюдает за ними, пока не натыкается взглядом на небольшую потасовку у самого выхода во внутренний двор. Там девчонки и парни скандируют имя Билли, подбадривая, пока последний буравит неприязненным взглядом хозяина дома и сжимает кулаки, будто вот-вот готовый драться. Стив слегка пьян, что без того делает его легкой мишенью для Билли, а еще бесстрашным и не видящим берегов. Она понимает, что если сейчас не вмешается, случится непоправимое. Не то что бы ей было дело до Билли и его склок с другими парнями, но если завяжется драка, и об этом узнает Нил, ничем хорошим для них обоих это не закончится. Нехотя, она соскальзывает со столешницы, и направляется в самую гущу событий. Толпа расступается перед ней неохотно, и все же она добирается до Билли быстрее, чем его кулак взметнулся бы в воздух. Она кладет свою руку ему на плечо – горячее даже через слой распахнутой рубашки – и сжимает на нем ладонь, привлекая к себе его внимание: – Билли, – вкрадчиво зовет она. Билли невидяще моргает пару раз, а потом медленно переводит на нее взгляд, и когда узнавание приходит, он немного смягчается – или Максин так только кажется. – Мне стало скучно, – тянет она, почти капризно, подражая всем заискивающим перед ним девчонкам разом, – может пойдем уже домой? Он все еще смотрит на нее, хоть и обращается к Стиву: – Советую к утру протрезветь, Харрингтон, и как следует обдумать свое поведение. От ледяного тона его голоса у Максин затылок покрывается мурашками, и персиковый пух встает дыбом. Воспоминания, как он тем же тоном не так давно разговаривал с ней, еще свежи в ее памяти. Но она отгоняет их, ее рука смещается на его оголенное предплечье, кожа к коже, и она тянет Билли за собой. К ее удивлению, Билли не противится, смирно шагая за ней вглубь двора, подальше от скопления толпы, до подсвеченного, но на удивление пустого бассейна. На самом деле ей еще не хочется домой, да и в таком взбешенном и не совсем трезвом состоянии Билли она не уверена, можно ли его сажать за руль. – Ты слишком напряжен эти дни, – говорит она, опускаясь на плитку у самого края бассейна и принимаясь развязывать шнурки своих кед и стягивать с ног носки, – заводишься с полоборота. Не хочу знать, что случилось и кто первый к кому полез, но советую тебе остыть. Максин опускает ступни в прохладную воду, и больше чувствует, чем слышит, как позади нее Билли выдыхает и становится ногами вплотную к ее спине, молча побуждая на него облокотиться. Чем она пользуется без зазрения совести. – Заведенный, как будто это у тебя месячные должны начаться, а не у меня. Пошел бы потрахался, может, все и пройдет, – в другие дни, возможно, она ни за что не стала бы его так подъебывать, это чревато последствиями, но сегодня ей как будто бы можно все. Она упирается затылком в его колени и задирает голову, заглядывая ему в лицо. Уже спокойное, близкое к медитативной умиротворенности, оттененное голубым свечением подсветки, встроенной внутрь бассейна. Билли склоняет голову к плечу, и золотая сережка в его ухе завораживающе подрагивает и блестит, гипнотизируя Максин. – Сучки из этой дыры слишком шлюхи даже для меня. Не интересно, – он мог бы разозлиться, ввернуть ей в ответ что-то такое же грубое и дерзкое, но вместо этого голос его звучит необычайно мягко и терпеливо, словно объяснения несмышленышу. – Туше, – отфыркивается она, словно лисица. И закрывает глаза, потому что смотреть на Билли становится опасным – в медленном темпе, но неотвратимо, до Максин начинает доходить, что все эти вечно вьющиеся вокруг него девчонки в нем находят – особенно, когда он разглядывает ее в ответ. Синева глаз Билли такая же, как ее – знакомая океанская гладь, яркая, подсвеченная калифорнийским солнцем – и затягивает ровно настолько же. Синее встречается с синим. Максин жмурится еще крепче, до цветных пляшущих пятен под закрытыми веками, и мысленно догоняет другой образ Билли в своей голове, тот, который из ее темных кошмаров: искаженное яростью лицо, оно не может быть таким красивым, эти длинные ресницы, отбрасывающие мягкие тени на щеки, не могут принадлежать монстру из-под ее кровати. Не в силах удержаться, прощая себе эту блажь, Билли тянется к ней, запуская руку ей в волосы, массируя кожу головы. Наконец он дотрагивается до этого огня, который всегда его так манил, и пламя ее рыжих волос мягко опутывает его пальцы. После не останется ни золы ни золотой пыли на его на ладонях, но ощущение покалывания – наверное, это нервное, – останется с Билли еще надолго. Максин усилием воли остается неподвижно сидеть на месте, сосредотачиваясь на прохладе воды, лижущей ее ступни, а не на всегда грубых пальцах, гладящих ее сейчас с небывалой нежностью, но сердце предательски трепещет в ее груди. Она от него отмахивается, как от назойливой мухи в жаркий день – негоже заигрывать с монстром из-под кровати – но руки Билли с себя так и не сбрасывает.