Хай-хо, повешенный

      Если так посмотреть, думал Уилсон, слабо раскачиваясь из стороны в сторону с кружащейся с каждым разом всё сильнее головой, конструкция ловушки, которую он использовал начиная с первого пробуждения в Константе, была, по сути, вполне пригодной.       Именно тяга к изобретательству побудила его попытаться усовершенствовать и без того надёжные плетёные корзины. К настоящему времени просто-напросто не осталось достаточно вещей, которые можно было бы открыть, особенно с тех пор, как он и его товарищи по несчастью впервые улучшили свой обнесённый стеной лагерь и обустроили его, наполнив всей скудной роскошью, что у них имелась. С двумя напастями в лице голода и безумия можно было совладать; риск для жизни и здоровья, хотя всё ещё и представлял собой постоянную угрозу, уже не был столь насущным благодаря усовершенствованному снаряжению и командной работе.       В самом деле, они (ну, не то чтобы он хотел похвастаться, но в основном сам Уилсон) придумали почти всё, что нужно для достойной жизни в Константе, и особо ни в чём не нуждались, кроме как в свободе и способах убить время.       И в эффективности, конечно же. Всё, что могло ускорить повседневную работу, было, по мнению учёного, намного ценнее, чем золотая головка его кирки. И вот, родилась идея. Усовершенствованные силки, которые могут в равной степени работать и как ловушка, и как импровизированная сушилка. Гениально! Только петля, которая должна была затянуться вокруг предполагаемой лапки животного, сработала недостаточно быстро. Уилсон поэкспериментировал с различными узлами, пока не нашёл наискорейший тип. После чего он просто обязан был сымпровизировать победный танец. После чего он поскользнулся на покрывающем лесной настил перегное. После чего он угодил прямиком в приготовленные силки.       И вот...       В конце концов, неважно, как всё это произошло. Главная часть заключалась в том, что теперь он висел на дереве вниз головой, кончики его пальцев были в двух футах от земли, а ствол дерева и все инструменты располагались далеко за пределами досягаемости.       И потихоньку сгущались сумерки.       — Вуди? Винона? Вигфрид? — после долгой паузы Уилсон попытался снова. — Максвелл?       Ответа не последовало. А с чего бы ему вообще быть? Уилсон сказал, что будет исследовать южный полуостров две ночи, но затем, повинуясь странной внезапной задумке, он изменил траекторию на восток. Другими словами, сегодня ночью искать его никто не придёт, а даже если и отправится на поиски, каковы шансы, что его обнаружат до наступления ночи?       Изо всех последних отчаянных усилий Уилсон изогнулся кренделем в попытке дотянуться до лодыжек и задержаться там достаточно долго, чтобы развязать петлю. Конечно, он сможет справиться с этим.       Спустя четверть часа и неисчислимое количество попыток, во время которых ему даже единожды удалось коснуться верёвки, учёный обмяк, чувствуя себя подвешенным куском мяса недельной давности.       Ну вот и всё. Если его не выручит проходящий мимо друг, кто-нибудь в лице доброго свина-отшельника или чёртовой вспышки молнии, он умрёт, свисая с дерева. Что, по общему признанию, было неприятно и не тем опытом, который Уилсон желал бы повторить, но, по крайней мере, его кончина освободила бы разум из пойманного в ловушку тела.       Неважно, как его разум вообще мог быть отделён от тела. Такие ненаучные вопросы тщательно рассматривать лучше всего будет, когда он действительно сможет сделать какие-нибудь заметки.       Уилсон пытался наслаждаться перевёрнутым видом на горизонт, ожидая, когда придёт Чарли и заберёт его жизнь.       Вскоре на него опустились сумерки. К тому времени учёный испытывал уже смертельное головокружение. Слишком много крови прилило к его голове, какой бы вместительной та ни была.       Погрузившись в тени и услышав знакомый рёв, он закрыл глаза и попытался расслабиться.       А затем вновь распахнул их; минуты шли, а Уилсона всё ещё не забили до смерти.       Вместо этого он обнаружил, что купается в холодном сиянии, одновременно зловещем и знакомом. Развернув себя, учёный увидел, что дерево, на котором он висел, излучало лунный свет, очень похожий на свечение от подземельных грибов, но даже ярче.       Уилсон застонал. Доверьте ему привязать вас к дереву, и он привяжет именно к тому единственному во всей Константе, что производит биолюминесценцию.       Он мог поклясться, что слышал хохот тьмы.

***

      Дерево продолжало светиться даже после восхода солнца. Его свет постепенно мерк, пока не стал заметен только при ближайшем рассмотрении.       Уилсон мягко покачивался в петле, делая всё возможное, чтобы отвлечься от своего урчащего живота, от своих конечностей, которые теперь казались лишь копиями, сделанными из сдутых шаров, и от головной боли, которая была равносильна тому, если бы кто-то использовал его виски в качестве двух наковален.       И поскольку делать было особо нечего, он погрузился в раздумья.       Вчера ствол не светился. Не было у него и листьев. Уилсон бы заметил нечто настолько очевидное, не так ли? Он мастерски избегал скрытых за высокой травой щупалец и осиных гнёзд ещё до того, как его могли заметить. Наверняка что-то столь примечательное, как естественный источник света, не ускользнуло бы от его внимания. В игре должно быть нечто ещё.       Его желудок выбрал именно этот момент, чтобы напомнить, что последних кусочков еды, которые учёный съел накануне, давно не было.       Ну что ж, голод. Он обязательно выживет... ну, то есть, обязательно умрёт. Но зная, что воскреснешь после того, как всё закончится, можно было найти силы перетерпеть. Терпение — вот ключ. Терпение и, возможно, прикусывание распухшего языка, когда муки голода станут невыносимыми.       Или не совсем. Самоубийство было одной из немногих причин смерти, с которыми ему ещё предстояло столкнуться. Максвелл как-то однажды заявил, что оно творит настоящие чудеса с самооценкой, но поскольку утверждение исходило от бывшего дьявола, Уилсон воспринял его с большой долей скептицизма.       Поскольку дневная температура продолжала падать, он стал задаваться вопросом, не умрёт ли он сначала от обморожения.

***

      Уилсон проснулся от того, что свет дерева ударил ему в лицо, и ощутил себя боксёрской грушей, изрезанной ножами.       Почему-то он чувствовал себя менее голодным. Убийственно неприятный запах из его рта также исчез, сменившись медовой сладостью. Без сомнения, всё это было приятным остатком его мечтаний о жареных ножках индейки и свежеприготовленном рататуе. В любой момент это могло пройти, и его желудок снова в отчаянии попытается проглотить самого себя.       Только он этого не сделал. Конечно, живот урчал и бурлил, и очень заметно, решительно, пусто, но предательская слабость, следовавшая за продолжительным голодом, так и не вернулась.       И Уилсон был липким. Конечно, он был липким со вчерашнего дня, по причинам о которых учёный старался не думать, но о которых ему постоянно напоминал смрад пота и ещё менее ароматных жидкостей. И было нечто другое, как по консистенции, так и по запаху. Ему казалось, что он заключён в смолу, прямо как те доисторические жуки, которых можно найти в кусочках янтаря.       Уилсон поднял глаза и увидел, что его подозрения хоть частично, но всё же подтвердились. Дерево выделяло прозрачную вязкую жидкость, которая собиралась у его ног и медленно, как патока, стекала вниз. Как только Уилсон узнал о ней, то почувствовал её повсюду: она сползала по спине под рубашку, покрывала руки и грудь, медленно стекала с волос, образуя под учёным лужу.       И, конечно же, она была как внутри, так и снаружи его рта.       Осознание этого было подобно удару молнии. Это заставило его задрожать.       Поедать что-либо в перевёрнутом виде было на самом деле огромным испытанием, но, похоже, Уилсон каким-то образом смог сделать с этим густым сиропообразным соком именно это, правда, совершенно невольно. И он также не мог остановиться: даже если бы Уилсон и закрыл рот на замок, тот бы снова безжизненно открылся в следующий же миг, как Уилсон потеряет сознание.       Он подумал о вкусе, таком сладком и насыщенном, что учёный уже чувствовал, как начинают гнить зубы. Вне всяких сомнений сок наполнен энергией и достаточно жидкий, чтобы не допустить обезвоживания. Этого, может быть, лишь может быть, будет достаточно, чтобы продержаться.       Его крики эхом разносились по равнинам.

***

      Однажды один из союзников Уилсона должен пройти мимо него. Конечно. Их мир был огромен, но не настолько богат ресурсами, чтобы выживающие могли беспечно игнорировать большие биомы. Однажды у них кончится камень, или золото, или навоз бифало, и они отправятся на поиски. А потом...       Полная луна пришла. Полная луна ушла. Следующее полнолуние поступило так же.       Никто не пришёл.

***

      — Разумеется, это полный абсурд, — сказал Уилсон. Точнее, он не то что бы «говорил», а больше «бормотал в отросшую бороду», но Чак одинаково хорошо понял бы, даже если бы учёный вместо слов решил передать своё сообщение, изворачиваясь телом и имитируя азбуку Морзе. — Нет никаких научных оснований для того, чтобы человеческое тело могло выдержать то, через что до сих пор проходит моё.       Дерево Чак ответил, как обычно, что выражалось в поскрипывании на ветру.       Уилсон вздохнул:       — Хорошо. Будь по-твоему.       Он уже жаждал возвращения Чарли. Она тоже ничего не ответила, но иногда учёный слышал, как меняется гул темноты, когда он говорил что-то особенно поучительное. Даже бывший человеческий интеллект оставался интеллектом.       Несколько мгновений он дулся, прежде чем решил, что не может принять молчание Чака.       — По теории вероятности меня должны были либо найти, либо превратить в призрака. С подобной удачей мне стоит заняться азартными играми. Как думаешь, у меня получится научить играть в блэкджек короля свиней?       Чак, казалось, с пониманием отнёсся к этой идее.       — Ограбление могил, должно быть, более лёгкий способ добычи золота, — Уилсон сделал паузу. — Однако я никогда их не раскапывал.       И на этом, сто сорок восьмой день его перевёрнутого эксперимента медленно клонился к концу.

***

      Он думал, что знает, что такое Чистилище. Он думал, что знает всё, что нужно знать о том, как совладать с бесполезностью. Он думал, что после тринадцати лет тридцатитрёхлетнего возраста он ещё может многое открыть о выживании, которому не видно было ни конца, ни смысла.       Он был несколько раздосадован, обнаружив, насколько сильно ошибался.

***

      — Чарли?       Бесполезно: Уилсон не слышал даже самого себя, его голос был слишком слабым и хриплым из-за сочной диеты. Тот же самый сок в основном сохранил его одежду, но от неё всё ещё несло гнилью. Что творилось с его волосами, он не ведал.       Тем не менее, он настаивал:       — Чарли? Прошу, убей меня.       Королева доски. Его единственная надежда.       Его единственная надежда, которая, казалось, была занята где-то в другом месте.       Спустя ещё несколько безмолвных мгновений вместо тьмы ему ответил другой голос, эхом отозвавшийся в глубине его сознания.       «Ты даже не представляешь, как долго я мечтал о такой возможности, приятель. Это настоящая роскошь — иметь выбор».       Уилсон сунул язык между зубами и прикусил.       Даже сжав со всей силы, он едва мог коснуться его.       Он вновь повис, слишком ошеломлённый, чтобы даже плакать. Что было и к лучшему, так как его слёзы высохли несколько месяцев назад.

***

      Ну что ж, вечность. Вечность, во время которой нечего делать, кроме как наблюдать, как медленно сменяются времена года. Холод не мог убить его. Жара не могла убить его. Дюймовый слой сока, покрывающий Уилсона с ног до головы, защищал его от всего. Это было бесценным открытием. Если он когда-нибудь сможет об этом кому-то рассказать.       Они пришли после девятнадцатого полнолуния. Они ползали по всему стволу, устилая землю своими колышущимися движениями, поднимая на Уилсона безглазый взгляд, словно замечая в нём любопытство. Тени были здесь — звери, с длинными конечностями и дюжиной пастей с острыми, как кремень, зубами — и угрожающе кружили вокруг него, ни разу не касаясь.       Наступило двадцатое полнолуние. И двадцать первое. И двадцать пятое, и тридцатое, и сороковое, и...       И вдруг всё во Вселенной обрело смысл.

***

      Пошёл дождь. Уилсон промок. Пошёл дождь со снегом. Уилсон промок и замёрз. Пошёл дождь из лягушек. Уилсона ошеломил вид существ, формирующих батальоны и марширующих в пустыне как одна амфибия.       В конце концов дождь прекратился. Не было ни времён года, ни ветра, ни птиц, ни звуков жизни. Лишь сумерки и рассвет напоминали Уилсону о течении времени.       Лес позади него начал каменеть. Его некогда благородная зелень становилась тихой и серой, пока всё вокруг не стало напоминать произведение современного искусства. Уилсон был уверен, что деревья решили выразить своё сочувствие к его незавидному положению. В конце концов, он был заключён в камень дольше всех.       Чак зацвёл.       Спутники Уилсона приходили и уходили, проходя мимо, даже не бросая взгляда в его сторону. Вуди один раз взглянул на дерево, без сомнения, привлечённый идеей срубить что-то столь могучее, как Чак. В итоге, он также продолжил идти дальше.       Уилсон больше не мог говорить, поэтому вместо этого он попробовал насвистывать, подгоняя их в путь.       После того, как они ушли, деревья начали превращаться в хвойные драгоценные камни.

***

      Время уже давно сжалось в сингулярность. Ну, наверное, давно. Это было сингулярно трудно определить.       В моменты ясности учёный кричал, всё это время осознавая, что не издаёт ни единого звука. В остальное время он дрейфовал, утешаемый дымкой безумия, которая с каждым проходящим полнолунием всё больше казалась здравым рассудком.       В те дни все ночи были полнолуниями.       Почему он всё ещё жив? Он перестал быть человеком, стал просто придатком дерева, но он не мог отрицать, что был создан по тем же чертежам, с теми же костями, кровью и чувствами, что и те свободные, снующие создания. В конце концов, он должен был быть бессмертным.       После того, что казалось пятью сотнями жизней, он бросился в море на краю своего сознания, чтобы никогда больше не вернуться.

***

      И тогда, одним таким же, как и любым другим, росистым утром, последние нити обвязанной вокруг лодыжки Уилсона верёвки распутались от напряжения.       Он рухнул лицом на твёрдую землю и застыл, чувствуя родство с расплющенными лягушками.       — Ой.       Ему потребовалось несколько минут, чтобы понять, что он сказал это вслух. Ему потребовалось гораздо больше времени, чтобы начать двигаться.       После того, что показалось ему вечностью, Уилсон принялся ползти в сторону лагеря. Спустя вторую вечность его ноги постепенно привыкли к мысли о движении и позволили ему пошатываясь подняться, затем начать ковылять дальше.       И ни разу он не оглянулся.       Наконец, спустя третью вечность, Уилсон вернулся в лагерь, где его товарищи сообщили ему, что его не было всего одну ночь, и которые, когда Уилсон попытался как можно чётче описать своё испытание и потерпел неудачу почти во всех отношениях, поинтересовались: не съел ли он каких-либо плохих грибов накануне.