Черная дыра

Сидя на мягком кресле и читая Лермонтова, Петербург пытался не обращать внимания на шум. Хоть и в комнате никого не было, кроме него, Москва в очередной раз решила устроить дискотеку, а дискотеки без громкой музыки не бывает. По крайней мере, так считала она. Вот только от такой громкости люстра, готовая вот-вот упасть, раскачивалась, словно началось землетрясение четвертой степени интенсивности. Громкий звонок телефона вывел Петра из тренировки по самоконтролю, и оный, сконцентрировав всю свою ненависть, закричал: — Да что же это такое! Сколько ещё будет продолжаться этот… шум! Даже вечером отдохнуть нельзя! Но после выпуска своих эмоций ему стало легче. Всю свою злость он всегда выражал культурным языком, ведь в сравнении с другими российскими городами он выходит наиболее культурным, и не удивительно — Петербург всегда поддерживал имперские традиции: в конце концов, именно в то благое время он главенствовал. Подойдя к телефону, он спокойно взял трубку и пробубнил, слегка занизив тембр: — Санкт-Петербург слушает. В ответ на это прозвучал возбужденный голос Владивостока: — Угомони её! Я на противоположном конце страны и то слышу! — Ей бы и позвонил. — Ты будто не знаешь. Мы как всегда накричим друг на друга, но ничего не изменится. — Хорошо. Я попробую с ней поговорить, но не обещаю достижения желаемого результата. Положив трубку, Петр глубоко вздохнул и посмотрел на люстру. «Почему все проблемы, связанные с Москвой, должен решать я?» Не успев переодеться, Петербург услышал новую трель звонка. «Хочешь, не хочешь, а разговаривать придётся,» — подумал Петр, посматривая на телефон. — Слушаю. — Опять наша Златоглавая распоясалась, — жутко ответил неизвестный, но знакомый некто. Пётр в недоумении пытался вспомнить, где он мог его слышать, но собеседник сам ответил на интересующий вопрос. — Я Новосибирск. Не узнал? — Да… Что с твоим голосом? — Будто не знаешь. Кое-кто разгулялся нехило. Думал тебя по… В момент, даже не дослушав, Питер бросил трубку. «Почему я?!» Скорый поезд стучит по ледяным рельсам — все нормальные люди уже спят, кроме разве что рабочих, едущих на ночную смену. Возле дверей сидел молодой человек, тихо, тоскливо и тревожно глядевший в тёмную даль, которая мелькала в зелёных глазах. Сам он застыл: не шевелились даже волосы на голове. Но когда пришло время выходить, он встал без единого звука — наверное, не хотел никого будить… Нижний Новгород вышел из вагона, посмотрел на небо, и, глубоко вздохнув, прошептал: — Москва. Спустя несколько шагов он услышал музыку и её голос. Прислушавшись, он, как ищейка, пошел на слух — за поворотом его ожидал «сюрприз». «Слезай, кому говорят! Два часа ночи, дай людям поспать!» — кричал Питер. Задрав голову, с недовольным выражением лица он смотрел на дерево. Там сидела какая-то фигура, для определения которой пришлось подойти поближе. Петр, услышав шаги, повернулся и нацепил удивленную гримасу. — Нижний Новгород? А ты что тут забыл? — последовал закономерный вопрос. — Да так, решил проехаться. А что здесь происходит? — Новгород посмотрел на дерево и увидел Москву. — Привет, ты на вечеринку? — рассмеявшись, спросила Москва, державшаяся за ветку. — Я о вечеринке ничего не знал. — Вот как, а жаль, было бы весело… — Всю страну будить! — перебил Питер и продолжил ворчать: — А ну слезай быстро! Сколько можно! Между прочим, ты уже отнюдь не маленькая! Вечно на тебя жалуются! — Кто?! — Все! — кто-то крикнул издалека. — Вот видишь! Всё! Надоело! — он взял Москву за ногу и резко потянул вниз. Та, боясь упасть, сопротивлялась, но её пьяный разум не давал ей нормально ориентироваться- всё вокруг плыло и кружилось, аки на сломанной карусели. Столица упала, но, к счастью или сожалению, не на землю, а прямо на многострадального северного коллегу, и Петр с недовольным видом понёс её домой. Нижний Новгород догнал Петербург и последовал за ним. Москва, которая висела на плече Петра, даже не сопротивлялась, несмотря на любовь к трепке нервов и бесконечным спорам с ним; она даже изредка напоминала о Пушкине, который всегда являлся яблоком раздора. Уж об этом диспуте вся Россия знает, поэтому для других городов тема эта была неинтересной и не новой; и всё же Москва и Санкт-Петербург становились злее бойцовских псов. Через какое-то время Петр, услышав сопение, с некоторым сожалением прошептал: — Даже не успели до дома дойти. С каждым гудком телефона Новосибирск становился все злее и злее. Раз за разом он клал и снова брал трубку, вводил тот же номер и с надеждой снова вслушивался в гудки. — Питер, возьми уже трубку. С какого… перепуга я должен стоять и ждать его ответа? Я ему кто, мальчик на побегушках?! — пока еще сдержанно шипел Новосибирск, — Я же могу туда врачей из Мешалкино отправить! Вот веселье будет! — Новосибирск. — О да, я уже представляю, как он будет рассчитываться за их ненужные услуги! — Новосибирск! — Он обо мне сразу же вспомнит, особенно после того, как я ему революцию напомню! — Новосибирск!!! Этот крик заставил Новосибирск обернуться и посмотреть на смельчака. Не каждый решался прерывать его умыслы — он являлся одним из центров науки и бывшим рекордсменом мира по количеству людей с тремя высшими образованиями; к каждому городу у него был подход, и далеко не всегда он был положительным. Для них. Город, перебивший его, был соседом ему и Нижнему Новгороду. — Ты не знаешь, где Горький? Лицо Новосибирска в мгновение ока изменилось, превратившись в подобие гримасы заправского убийцы. С жуткой интонацией он спросил: — Ты меня ради этого перебил? — от чего даже атмосфера наполнилась лютым ужасом. Екатеринбург уже пожалел, что задал этот вопрос; тем не менее, он слегка приглушённо ответил: — Да. Он думал, что Новосибирск начнет свою лекцию о собственной гениальности, но, к удивлению уральской столицы, Новосибирск вымотанно вздохнул и вернул телефон на положенное место. В фиолетовых глазах читалась усталость, а растрепанные золотые волосы придавали еще более небрежный вид. «Он так похож на маленького мальчика. Точно! Я совсем забыл! Он же…» *** Шел тысяча восемьсот тридцать седьмой год. По железной дороге, сквозь пестрое полотно российской природы несся украшенный золотом вагон. Самые дорогие ткани наилучшего качества обтягивали диваны и свисали шторами, ценой в несколько нулей после единицы. Николай I с улыбкой на лице наблюдал за меняющимися картинами — никому не узнать, что было на его уме, но для всего мирового сообщества это был прорыв: самая длинная в мире железная дорога. В какой-то момент Николай попросил остановиться, и причиной этого решения было любопытство. Дорога ведь появилась не из воздуха, и у монарха возникло иррациональное желание посмотреть на людей, которые сотворили это чудо. Народ, конечно же, его приветствовал — не каждому приключается вживую узреть императора; Николай I, принимая такое пристальное внимание крестьян, направился к ним. Пока правитель разговаривал с людьми, Питер осматривал место: Санкт-Петербург не помнил, чтобы раньше здесь находился город. Вдруг блуждающий по округе взгляд наткнулся на маленького мальчика, стоявшего отдельно от всех — одежонка рваная, волосы цвета солнца сальны и спутаны, невразумительные серенькие глазки напряженно прищуренны — но, что привлекло его внимание, так это выражение лица вкупе с внешностью — он уж больно напоминал призрака. Ноги сами понесли его к мальчишке. — Здравствуй. Как тебя зовут? Он говорил спокойным, низким голосом. — Я не знаю, — ответил мальчик, опустив голову, и продолжил, — я не знаю, кто я и откуда появился. В голосе явно слышались грустные нотки; Петербургу стало его жаль. — Я могу дать тебе имя. Хочешь? — предложил Петр; в глазах мальчика загорелся огонёк. — Хочу. Питер сел на корточки и поднес руку к бледному лицу. «Как же тебя назвать?» — потом он посмотрел на царя, который собрался возвращаться в вагон, и понял: — Ново-Николаевск, да, Ново-Николаевск. Как тебе такое имя? Нравится? На что мальчик ответил кивком и радостной улыбкой. Помахав народу, Николай I снова вернулся в вагон и позвал столицу. Поезд продолжил свой ход. Толпа весело махала им в след; вот только взгляд Питера был прикован к этому пареньку. Что-то необычное заметил он в его чертах; что-то мощное. Ново-Николаевск также сверлил взглядом незнакомца, силясь удержать в памяти расплывающиеся черты. Единственное, что мальчонка смог увидеть в окне, так это темно-русые дымчатые волосы, голубой цвет глаз и худощавость — и в итоге этого оказалось достаточно…