Черная дыра

- Ты придурок! Угомонись козел! Я значится тут сижу, всем пытаюсь помочь, а ты тут петушинишься! Где твое воспитание?! - под конец предложения Калуга просипела. - Докричалась - прокомментировал сипение Смоленск, наблюдавший все со стороны. - А вам не кажется, что лучше не бить недавно пострадавшего человека? - намекал Курган и Олег его поддержал: - Ты прав. Калуга, прекращай его бить! Я бы понял, если бы ты руками его поколотила, но не ногами же! - Вам не понять традиции нашей стаи! - гордо воскликнула Калуга и последний раз ударила лежащего на полу Новосибирска. - Какой стаи? - переспросил Курган, понимая что он ничего не понимает, а в это время Олег чесал бороду, обдумывая эпические слова Калуги. - Вот сука - Новосибирск, одетый в ту же, слегка грязную и пыльную одежду, начал упираться руками об пол и подниматься, но Калуга под мат, как под команду, ударила Новосибирска в живот. - Я не понял - вывел результат своих дум Олег и к его мнению присоединился Курган. Только Смоленску было известно о смысле Калугиных слов и, когда Новосибирск схватил тонкую ногу и повалил раздраженную Калугу на пол, то они начали перекатываться и показывать зубы друг другу, словно волки представляют сопернику клыки. Они били друг друга, не замечая недоуменных друзей. - Хорошо, что у нас есть Коля. С ним процент успеха нашего плана увеличится. Давай я тебе объясню...- промолвил Смоленск и подошел к Кургану. Положив руку на его плечо, Смоленск посмотрел мягкими, карими глазами на темно-зеленые, заинтересованные глаза Кургана в которых так и темнила его не уверенность. - Ну давай - начал слушать Курган. - Эти "товарищи" имеют знакомых из "бродячих псов". С этими бородатыми мужиками в кожаных костюмах и на крутых мотоциклах они шлялись не один месяц, пугая немцев и других жителей Европы, поэтому такое понятие как агрессия для них норма. - И они нам понадобятся? Прости, просто я никак не могу уложить у себя в голове эту идею. - Знаешь. Вечно несущиеся псы много чего видят и запоминают. Сейчас мы решаемся выйти на поле какой-то необъяснимой фигни, рискуя не только своими жизнями, но и ставя на кон жизни твоих друзей. Нам бы не хотелось оставлять все это без присмотра. Если нам хана, то этим товарищам в черном и с шипами на плечах, вряд ли что будет. К тому же они чертовски дружные ребята. За своих кого угодно порвут! - Я вижу и не только за своих, но и своих не жалеют - пробубнил Курган, наблюдая как Калуга с растрепанными волосами сидела на Новосибирске и била ладошками по его лицу. Тот пытался поймать ее руки и когда ему удавалось ухватится за длинные пальцы, Калуга выгибалась и вырывала их из его рук. - Мне нечего добавить - закончил Смоленск. - Кстати, скоро они должны приехать, поэтому давайте разорвем их - вспомнил Олег, указав на драчунов указательным пальцем. - И как? - поинтересовался Курган, перебирая в голове оружие, которым можно было бы угрожать, чтобы можно было остановить этот поединок. Олег почесал бороду и предложил: - Поставим в разные углы. Пусть подумают. Оттащили они за тридцать минут и чтобы они точно успокоились и не закидали друг друга близ валяющимися предметами, они связали их по рукам и следили, чтобы их лица смотрели в углы; и только после двадцати минут ворчания Калуги и бубнежа Новосибирска их освободили. За это время Олег успел собрать кое-какие вещи и, поставив небольшую, но тяжелую сумку он, со вздохом, громко скомандовал: - Можно отправляться! Но зевавший Смоленск даже к нему голову не повернул и продолжал распутывать накрученные узлы Олега на руках Калуги, которая изворчалась про боль в ногах. Кургану же повезло больше - Новосибирское здоровье, после небольшого потрясения требовало отдыха, поэтому когда его руки развязывали и развернули ослабшее тело, Курган заметил, как веки Новосибирска опускались на осоловелые глаза и был этому рад: "Хорошо, что у него не осталось сил на выяснение отношений..." - Я собрал все, что может нам пригодится. Даже одежду прихватил! - продолжил Олег и Калуга начала вроде бы снова набирать свои недовольства в кучу, чтобы потом обрушить всю свою злобу на Олега, но усталость ее переубедило и помогло забить на его действия без спроса, да и мысль, что он видел ее нижнее белье немного поддавило ее характер. Добравшись до кресла, она упала на него и, сняв туфли, выдохнула. Новосибирск, забывший про разногласия и образовавшийся синяк на его щеке, пристроился рядом с ней, положив голову на спинку кресла. - Ребята, да вы чё? Вы что, спать собрались?! - начал догадываться Олег, но и эти догадки оказались правдой: - Вообще-то уже вечер, да и я устала - промямлила Калуга и положила ноги на ближайший стул. - Согласен - поддержал Смоленск. - А как псы?! - продолжал недоумевать Олег. - Подождут псы, не маленькие. Вот только позвоню, да и отменю, а то я действительно устала - Калуга нашла на маленьком столе свой телефон и на этот раз быстро нашла нужный номер. В образовавшейся тишине можно было хорошо расслышать, как чей-то хриплый голос радостно ее поприветствовал, и когда этот голос услышал мнение Калуги о намеченных планах, то крикнул кому-то и с таким же оптимизмом попрощался с ней. Закончив разговор, Калуга опустила руку, продолжая сжимать телефон в руке, и закрыла уставшие, голубые глаза. В это время Новосибирск, скрестив руки перед собой, уже рассматривал десятый сон, иногда подергивая правой ногой, как спящая кошка передней лапкой. Другим же не было выбора как начать устраиваться спать. Мысль, что здание большое и мест предостаточно, обрадовало Кургана и он уже думал о месте ночевки. Олег же начал предлагать Смоленску прогуляться по сырому городу, на что он отказался. Смоленск понимал усталость Калуги и сам мечтал принять горизонтальное положение, но вот Олег погрустнел. Курган пытался его поддержать, но от спокойного его выражения лица, ему стало еще хуже и Смоленск определил его в одно из самых красивых и любимых Калугиных мест. Добраться до туда было сложно и поэтому, когда Олег на третьем этаже извел Смоленска своим ворчанием, проводник остановился. Открыв железную, квадратную дверцу цвета молока, он увидел кучу лампочек и шнуров. Они мигали то красными, то синими цветами, а темные глаза Смоленска отражали всю эту гирлянду. Смоленск покопался, что-то выключил, что-то присоединил и вытерев со лба проявившийся пот, закрыл дверь. Повернувшись к Олегу с нахмуренным и блестящим лицом, он погрозил ему указательным пальцем, как дядя грозит маленькому ребенку, который может натворить бед: - Без меня туда не лезь, а то убьет. - Да я вроде разбираюсь в проводах. Уж не умру от тока. - А кто сказал что ты умрешь от тока? Не ток, а Катя убьет. - Почему? - А вот почему - Смоленск открыл дверь и Олег увидел круглую, небольшую комнату. Несмотря на то, что свет был выключен, предметы легко можно было разглядеть и когда Смоленск указательным пальцем указал на вверх и шепнул: - Посмотри на вверх То Олег медленно поднял голову и увидел чистое, ночное небо, осыпанное миллионами звезд. Олег так и застыл на месте с открытым ртом. Потеряв счет времени он добровольно согласился небесам унести весь смысл его существования. Рассматривая то красную, то белую точку, он думал о мире и о сотнях планетах, на которых, может быть, существует жизнь. И пока вся эта история тревожит сердца потрепанных историей личностей, где-то далеко живут такие же живые существа со своими бедами. - А я дурак все гадаю, что Катя нашла в этом космосе?! - удивлялся Олег и присев на кровать, задумался. При первом же прикосновении взгляда Олега с небом, Смоленск оставил его наедине с собой, и отправился устраивать ночлег позитивно настроенному Кургану. *** Престижный, пятиэтажный отель с красивым названием "Рассвет", сверкающий маленькими, красными лампочками на белой стене здания, был не рад таким неожиданным гостям. Работники были на нервах и, улыбаясь, они пытались делать все быстро и профессионально. Для уборщиц в черных платьях это было прекрасным поводом для сочинений очередных сплетен, которыми можно будет хвататься с коллегами. Директору же сразу позвонили и сообщили о происходящих делах, чем старичок был обеспокоен. Выпив успокоительного он начал успокаивать паникующих работников отеля и выдавать указания, но напрасно, ведь пьяной Москве было плевать на состояние отеля. Если бы ей предложили устроится спать на чердаке первого попавшегося дома, то она бы не думая согласилась, но трезвый ум Санкт-Петербурга отфильтровал все нежелательные затеи и решения Москвы, выбрав знакомый отель. Рассматривая прохожих Санкт-Петербург вспоминал, как на скромном празднике он оттаскивал Москву от напитков, но не смог выполнить намеченный им план, чем был недоволен. Не мог он противоречить столице, но пообещал себе, что будет строже к ней. Ростову-на-Дону идея отеля с самого начала не понравилось. Первоначально он желал увезти полусонного Пятигорска, чьи глаза на ходу закрывались, к себе - домой, но Петербург запретил эту самодеятельность, опираясь на непростую ситуацию в стране. А глаза Пятигорска все закрывались и слипались. Пару раз, в полудреме, Пятигорск чуть не попал на шумную и многомашинную дорогу. Хорошо, что Ростов не сводил с него глаз и вовремя притянул к себе, когда одна иномарка чуть ли не задела сонного скитальца. Пятигорск же доверял Ростову и не возмущался его действиям, а вот Москва видела в Петербурге злейшего врага. Каждую проблему она пыталась решить по своему и когда она, качаясь в платье возле дороги, пыталась поймать такси, то Санкт-Петербургу пришлось ее силой оттащить от несущихся машин и упиралась она не долго: алкоголь отнял у нее много сил, да и день оказался тяжелым. Великий Новгород еще на праздновании дня рождения заупрямился и решил вернутся к Твери, которая ждала его у себя дома. "Блин, почему его отпустили, а нас нет?!" - ныл в глубине души Ростов, провожая взглядом счастливого Великого Новгорода. Решив взять всю ответственность и возможную опасность на себя, Москва настояла на том, чтобы Андреаполь и Малая Вишера отстранились от этой истории. - Ребята, ик, вам это не дано! - утверждала Москва. - Надо! Вы без нас не справитесь! - запротестовала Малая Вишера, убирая черный локон с плеча. - Я хочу, чтобы с вами все было в порядке, поэтому брысь домой! - настаивала Москва. Андреаполь наблюдал за ними и видел, как зеленые глаза Вишеры начинали набирать цвет, но обратив внимания на слова столицы, поддержал ее мнение, после чего они покинули праздник. Калининграда тоже решили отправить, но представили это по другому: - Миша, ик, мне срочно нужна твоя помощь, ик! - Да, ик - Калининград также переборщил со спиртным и его голубые глаза посветлели. Чем-то они начали напоминать зимний узор на окнах: светло-голубой, чуть ли не прозрачный. - Мне кажется или в этой, ик, истории, замешаны наши дорогие, ик, европейские друзья. Сможешь проследить? - пыталась шепотом объяснить Москва, но слышали ее все. - Да, ик, конечно! - гордо и громко ответил Калининград. - Выпьем?! - Выпьем! Чокнувшись рюмками, они одним махом их высушили и спустя еще часа выпивки и шуток, Калининград поплыл в сторону аэропорта, а вот Нижний Новгород по своей воле решил остаться и продолжить то, что и так потрепало его нервы. Вот теперь, когда он искал выданный номер отеля, он шел по хорошо освещенному, со светлыми обоями и с выставленными цветами на углах, коридору. Пол был покрыт красивым, длинным ковром и когда он оказался возле своей комнаты под номером "205", он открыл дверь и поздравил себя с первой спокойной ночью. Свободных мест в отеле было мало и если Нижний Новгород устроился на втором этаже, то на этаж выше находился номер Петербурга и Москвы. Ноги столицы отказали еще на первом этаже, поэтому Санкт-Петербургу пришлось нести свое драгоценное и ненавистное создание на третий этаж. Из-за событий, нервов и еще плохого состояния, Москва сильно исхудала и как показалось Петербургу, скоро сойдет с ума. Проходя мимо спускающихся важных дам в черных платьях, которые не могли обойти стороной и не одарить странную пару своими взглядами, Петербург мечтал убрать из этой истории Москву, но знал, что это только фантазии. Реальность лежит на его руках. Он нахмурился и продолжал подниматься. "Я знаю. Это в прошлом. Я теперь не молодой парень, а уважаемая личность. Нельзя терять рассудок и делать то, что я желаю!" - думал он и снова бросил взгляд на шею Москвы, которая была представлена ему во всей красе. Обхватив его за шею, она положила голову на его плечо и сопела ему в ухо. Волосы качались от каждого движения Санкт-Петербурга, а в это время, платье, оголившее колени, потихоньку соскальзывала вниз, оголяя более нежную, бледную ляжку. Сглотнув, Санкт-Петербург устремился вперед и быстро добрался до третьего этажа. Попросив милую старушку с ярко накрашенными губами открыть дверь, он ногой тихонько толкнул дверцу и зашел в комнату. В номере было темно и только благодаря свету коридора Санкт-Петербург увидел край большой кровати. Когда он подошел к ней и посмотрел на освещенные светом Москву, где-то внутри загорелся огонь ненависти. Ему хотелось бросить ее на кровать и уйти, чтобы больше не видеть ее, но сквозь зубы, промолвив: - Ведьма Он, вопреки желаниям, нежно положил ее на середину кровати, закрыл юбкой платья ляжки и, закрыв дверь, включил свет. Обдумывая и рассматривая на расстоянии спящую Москву, Санкт-Петербург снял пиджак и пошел в уборную, чтобы умыться и смыть вместе с водой все переживания, но когда он выходил из уборной, вытирая лицо висевшим там полотенцем, он увидел оголенную спину Москвы. Рядом с "крыльями" у нее виднелись небольшие синяки а золотые волосы струйкой скатывались с ее спины. Прижав к груди платье она иногда дергалась и не обращала внимания на Петербурга. "Она знает, что я здесь? Она вообще что-нибудь замечает?" - думал Петербург, а сам задержал дыхание, боясь привлечь к себе внимание. Мысли путались, а сам он начал медленно, бесшумно подходить к ней, но когда он услышал всхлипывания, то что-то в его сердце щелкнуло и на этот звук отозвалась Москва. Она повернула голову и показала замирающему сердцу Санкт-Петербурга, зеленые наполненные соленой водой глаза, коим являлись истоками ручей, текучих по щекам. Глаза редко моргали, а челка была растрепана. - Разве ты не ушел?! - тихо спросила Москва и подняла нежный цвет платья поближе - к шее, словно защищая себя от взгляда голубых глаз. - Это в прошлом - прошептал он, пытаясь разбудить заблудший в темных дебрях разум, но тело творило обратное. Трясущаяся рука медленно тянулась к оголенной спине. Сильный, тяжелый взгляд не давал Москве пошевелиться и когда холодные, длинные пальцы прикоснулись к позвоночнику, вся ее спина покрылась мурашками. Найдя силы посмотреть ему в лицо, Москва развернулась к нему вперед, закрыв раненную его прикосновением спину, и посмотрела в голубые глаза. - Это ведь в прошлом, да? Это в прошлом. - также тихо Москва решила помочь разбудить разум Петербурга. Санкт-Петербург молчал и в согнутом состоянии он пробыл недолго, а в голове так и летали сюжеты из прошлого. Он не знал, что отвечать и в какой-то момент, внутренний, живой еще голос, дал дерзновенную мысль: "Сколько раз я пытался остерегаться тебя и не мог. Сколько раз я говорил себе, что все кончено и что я должен держать свои эмоции под контролем, но вижу обратное. Мария, драгоценное украшение, принадлежащее мне. Нет, не мне, но...Смогу ли я отдать ее кому-то? Смогу? Мария, святая моя Мария..." Недавно растерянный взгляд заменил леденящий, жестокий взгляд собственника, а Москва только задержала дыхание. Хватило ее стойкости до первого прикосновения ладони к ее щеке. Время полетело. Сначала поцелуй Санкт-Петербурга был грубым, требовательным, но когда губ ему стало мало, он начал опускаться ниже, оставляя на шее поцелуи. В миг, в памяти Москвы начали прояснятся воспоминания бывалых лет и каждый его поцелуй пробуждал в ней зарытые воспоминания, которые заставляли ее, молодую, терять разум. Он присел на кровать, а Москва пыталась выровнять дыхание, но каждый поцелуй заставлял сильнее и быстрее биться ее сердцу; все больше и сильнее чувствовать эмоции, начинающиеся заполнять ее душу. В какой-то момент ей показалось, что ей страшно, но когда Петербург остановился у плеча, она поняла что это не страх. Схватив двумя руками за его лицо, она насильно притянула его к себе и начала покрывать его лицо поцелуями, платье же упало ей на колени оголив покрывшуюся мурашками грудь. Им было трудно оторвать губы друг от друга; они упивались поцелуями, наслаждались ими. Забывшись, Москва стала также нервно требовать продолжение, что привело из скромных откровений к нервной мании собственника обладать чем-то. Перед ее глазами вставали картины, где она, еще веселая и не знавшая бед и слез, рассматривала светское общество, где все внимания забирал он. Тогда у нее не было зависти во внимании, но, сжимая кулаки, ей хотелось побывать в том обществе, чтобы его взгляд хоть иногда падал на ее персону; и когда его взгляд действительно упал на нее и заставил ее душу в врасплох, как убийца, поджидавший жертву, она поняла всю страшную правду сей бурных, душевных эмоций. Она боялась, она терялась и противоречить себе не могла и когда они, случайным образом, пересеклись в имперской конюшне и, без чужих глаз, могли позволить себе большего, они подарили друг другу тот долгий и страстный поцелуй, который и терзал так долго Московскую душу. Она надеялась, что Петербург найдет себе любимую, что его свадьба поставит крест на трепетном ожидании его прихода; что она освободится от мечтаний и о замирающем сердце, но пролетающее время только больше дразнило Москву. Теперь его поцелуи обжигали ее кожу; его глаза смотрели только на нее, заставляя ее отбросить прошлые воспоминания и дать волю зарытым эмоциям. Каждый делал то, что он хотел и мысль о том, что у человека есть мнение было забыто, поэтому когда рубашка Санкт-Петербурга полетела на пол вместе с оторванной пуговицей, Москва начала целовать его грудь. Чтобы удовлетворить свое желание: ухватить мочку уха Санкт-Петербурга, ей пришлось прижаться к его телу и, потянувшись к мочке, передними зубами прикусила кончик уха. Санкт-Петербург только сильнее прижал ее к себе, покрывая шею поцелуями и поглаживая спину руками, ему в голову прилетали отрывки воспоминаний, где была Москва и где она с другим человеком. Отрывки их встреч, ее внешность, слова и куски пойманных взглядов собирались в целый оркестр эмоций, которые играют только для него. И теперь он дослушает эту симфонию до конца, но фальш других кавалеров провоцировали его, заставляя иногда кусать нежную кожу Москвы до тех пор, пока Москва не начала стонать и просить о помиловании. В какой-то момент он схватил ее за бедра и посадил на колени: ее небольшая грудь оказывалась перед его лицом и начиная от ключицы он начал оставлять дорожку поцелуев. Москве же было тяжело сдерживать свои эмоции. Наблюдая сверху, она обхватила руками его голову и начала поглаживать его волосы. Когда его пальцы погрузились в единственную, тоненькую ткань, которая была на ней, ее сердце ухнуло. Круговыми движениями он заставлял ее стонать а руки столицы сильнее ухватились за его темные волосы, как тонущий человек за спасательный круг. Но когда его пальцы начали медленно входить внутрь, Москва испугалась. Она начала напрягать ноги, чтобы хоть как-то приподняться и ослабить боль, но раздвинутым ногам сложно было удержать вес тела, а Санкт-Петербург этим только наслаждался. Потеряв разум, его старые имперские пристрастии к власти только поддерживали его самоуверенность и возродилось старое правило: "Все будет по моему!". Раздвинув ей ноги, он одной рукой опустил и обнял ее, продолжая свои действия с наращиванием темпа и движений. Москва стонала, царапала спину, а Петербург добавлял темп и палец. Со временем боль замещала наслаждением и стоны Москвы становились все нежнее, чем только подзадоривало и ласкало его ухо. Когда Москва дошла то пика, то с большим вздохом она опрокинулась назад: на руку Петербурга. Держа и рассматривая вспотевшее и красивое тело Москвы, он нежно целовал ее ключицы и, вытащив палец, он глубоко вздохнул, дабы упокоить свое бешенное, довольное сердце.