Оставленная

Шепард мог очнуться в любой момент. Джек говорила себе это каждое утро. В любой момент, когда она сидела рядом и разговаривала с ним, как поступала в каждый свой визит, доверяя неподвижному телу свои глубочайшие страхи и высказывая несознающему разуму свои самые смелые мечты – в любой момент его глаза распахнутся, когда она будет на середине предложения, а она даже не заметит, пока он не сядет в постели, чтобы поцеловать татуировку на ее голове, как делал всегда. Бля, это так тупо. Каждую ночь она думала о том, чем они будут заниматься, куда сходят. «Сначала рыба с картошкой. Ты сказал, что когда-нибудь у нас будет “настоящая” рыба с картошкой, а не “дерьмо, которое они подают на Цитадели, Джек, оно серьезно закупоривает артерии”, – мы бы зашли прямо в какой-нибудь маленький магазинчик на Брайтоне и заказали две пикши в кляре с мягким горохом на гарнир. Ты бы отрастил огромную хре́нову бороду и отпустил волосы, чтобы оставаться неузнанным, когда мы выйдем на пирс и прогуляемся по пляжу, и я буду вопить на какого-нибудь бедолагу за то, что он пялится на татуировки, которые виднеются из-под моей майки. Потом ты бы пошутил о том, что это могла быть женщина, и я бы не поняла шутки, а ты рассказал бы мне все о Брайтоне и о том, какой он безумный и потрясающий, и добавил – “как ты”. А затем мы бы сидели там, и смеялись, и любили, и были созданы друг для друга». Каждые выходные она навещала его в больнице. Делилась своими страхами и нашептывала свои мечты, пока он лежал неподвижно, а этот хренов монитор сердцебиения пищал так медленно и неуклонно, что от этого было больно. И каждый день после полудня врачи, медсестры и сиделки выгоняли ее из палаты, чтобы искупать его и накормить, и вынести его дерьмо. Но это ничего. Потому что в следующий ее визит он очнется. В любой момент. Он избил Жнецов до полусмерти. Он однажды уже умер, ради всего святого. Он надерет задницу этой коме. Выбьет из нее все дерьмо, усядется на больничной койке и попросит пива своим тихим, чертовски душевным голосом. В любой момент. В любой момент 9:43 утра. Она никогда не забудет этот простой ряд цифр. Никогда не забудет то субботнее утро, когда незнакомец коротко постучал в дверь ее квартиры. Они не позвонили снизу, войдя в здание, и от неожиданного стука она едва не выронила чашку с кофе. Она до сих пор была вся на нервах, и пустующее каждую ночь место на кровати рядом с ней только ухудшало ее состояние. Громко и с энтузиазмом выругавшись так, что и кроган бы покраснел, она поставила чашку на кухонный стол и потерла ноющий лоб. И почему последнее время выбор вечно стоит между выпивкой и сном? Она вздохнула, кинула в кофейную лужицу на столе ближайшее бумажное полотенце, повернулась и направилась к двери. - Кто бы это ни был, у меня похмелье на всю голову и охрененно важное дело, на которое ты не хочешь, чтобы я опоздала, так что я скажу один раз: катись. Нахер. Она распахнула дверь. - Отсюда... Перед ней, держа в руках свои фуражки, стояли двое незнакомых мужчин в безукоризненно отутюженной парадной синей форме сил Альянса, с прямыми, как шомпол, спинами, которые за последний год стали такими привычными. Нет. Один из незнакомцев сделал шаг вперед. - Вы мисс Жаклин Харрис-Нот? Нет-нет-нет. Но ее внезапно пересохший рот сумел выдавить «да». А голос морпеха звучал так, будто он находился на другом конце коридора, на другом конце города, на другом конце планеты... - Альянс с сожалением информирует вас, что сегодня в 0700 лейтенант-коммандер Джон Шепард скончался от ран, полученных в бою... Нет. БУМ. Морпехи уставились на дверь, покрытую простой белой краской, с грохотом захлопнувшуюся перед ними перед ними, вызвав сотрясение всего здания. Затем наступила тишина, нарушаемая лишь приглушенными звуками движения внутри квартиры. Один морпех кивнул другому. Теперь они просто подождут, дадут ей несколько минут, чтобы прийти в себя, а потом... Она распахнула дверь, которая едва не сорвалась с петель от рывка, протаранила первого морпеха и едва сумела увернуться от второго, ее ботинки застучали по ковровому покрытию в такт биению сердца, она едва засунула руки в рукава толстовки с красно-белыми полосами, выцветшая черная спинка которой развевалась за ее спиной. Нет. Пальцы дрожали так сильно, что ей понадобилось четыре попытки, чтобы вставить ключ в замок зажигания мотоцикла, а руки, немеющие все сильнее с каждой секундой, не смогли удержать снятый с руля шлем. Он с гулким стуком ударился о землю и печально покатился по дуге, в его забрале отразился ярко вспыхнувший одинокий задний фонарь, который с каждой секундой становился все меньше и меньше. Нет. Нет. Нет. Она промчалась по улице, едва не зацепив пару детишек, игравших в футбол потрепанным мячом. Женщина высунулась из окна и что-то крикнула ей, но Джек ничего не слышала из-за глухого сырого бу́ханья своего сердца, звучащего так, будто кто-то ритмично колотил по мясу. тудуд тудуд тудуд Свет был красным. Кровь Шепарда была красной. Она разминулась с грузовиком на пару сантиметров. Можно было сосчитать ржаво-оранжевые царапины на белом покрытии. Оранжевые царапины на белом покрытии Оранжевые шрамы на бледной коже И со всех сторон серый бетон, изломанный и поваленный трагедией Его кровь была красной Красный подобен жизни Белый подобен смерти Нет. Машины впереди нее замедлили ход Замедлили ход Замедлили Еще медленнее Остановились Не останавливайтесь не могу остановиться продолжайте двигаться Поворот запястья и она летит вперед Лакокрасочное покрытие и имущество — ничто Скрежет царапина откол слом, когда она проносится мимо машин вопя как баньши Просвет Туда Это было близко Слишком близко Две машины такблизкодругкдругучтоонанеможетдажевдохнуть она не может вдохнуть Она не может вдохнуть. Теперь она слаба, теперь она плачет, как хре́нова тряпка, говорит она себе – слезы текут по лицу, и она пытается заглатывать воздух судорожными вдохами, и внезапно он оказывается рядом с ней, и его ладони нежно прикасаются к ее лицу. Она напрягается и инстинктивно отшатывается, и он начинает убирать руки, потому что боится, что напугал ее, но она хватает его за запястья и останавливает его, и сжимает так сильно, что боится, как бы они не сломались. Что может быть хуже? Непрошенная мысль мелькает в ее разуме. Хуже, чем если они сломаются, или если никогда больше не вернутся к ее лицу? Но они возвращаются. Большие, грубые, покрытые шрамами, нежные руки, принадлежащие большой, грубой, покрытой шрамами, нежной душе, возвращаются и медленно обнимают ее, и просят. Они не тянут, они не берут, они просто спрашивают. И маленькие, грубые, покрытые шрамами, татуированные руки медленно, неуверенно поднимаются и возвращают объятие в знак подтверждения. Да. У дверей больницы дежурили сотрудники службы безопасности. Это потому, что он был там. Нет. Потому что он там. Они увидели мчащийся к ним мотоцикл. Остановится ли он? Один из них закричал на нее. Нет, не остановится. Мотоцикл ударился о бордюр, отскочил, и она то ли спрыгнула, то ли упала с сиденья, когда охранники убрались с дороги. Ее ботинки громыхающими барабанами стучали по бетонным плитам, когда она, спотыкаясь, бросилась к дверям и с силой распахнула их. нетнетнетнет нетнетнетнет нетнетнетнет нетнетнетнетНЕТ Там было тихо. Комната почти пуста, если не считать небольшой армии военных и врачей, окруживших безмолвную оболочку, лежащую на медицинской каталке и прикрытую белой простыней. Они уставились на нее, пораженные, потрясенные. Они собираются пытать его Втыкать в него провода Превратить его в монстра Как Цербер поступил со мной Но с ним НЕТ. Но когда она уже рванулась вперед, то почувствовала, как цепкие пальцы охранников ухватили ее за запястья и потянули назад. Она ударила, ослепленная, и воздух затрещал вокруг, принося запах озона. Хруст. Приглушенный гнусавый вскрик. Новая пара рук вцепилась в нее, но она не могла сказать, кто это был, ничего не видя сквозь слезы. Но им всем конец за то, что пытаются ее остановить. Она спасет его. И третья пара, крепкая и костлявая, со вдвое ме́ньшим количеством пальцев и вдвое бо́льшей силой. - Джек! Знакомый гулкий голос. - Джек, прекрати. Она замерла и обмякла. Ноги внезапно ослабели. Бригада быстро покатила каталку по пустыням кафеля и каньонам затирки через двойные двери; колеса скрипели, как тысячелетний ветер. Двери распахнулись один раз. распахнулись другой распахнулись распахнулись качнулись качнулись закрылись ушел. Нет. - Джек. С огромным усилием она заставила свои ноги повернуть ее от дверей на этот голос. - Он ушел от нас, ведь так, Гаррус? Турианец посмотрел ей в глаза, и она встретила его взгляд. И она знала. - Да, Джек. Он ушел. И вдруг ее руки обвились вокруг его странного турианского торса, обнимая его отчаянно, яростно, с болью и агонией человека, потерявшего то, что не может оценить количественно, настолько много это для него значило. И он опустил руки ей на плечи, и обнял ее в ответ, и они разделили свое общее горе – горе тех, кто потерял своего самого близкого товарища. Тысячи пар ботинок хрустели в такт по лоскутному бетону, волынки выли свою скорбную погребальную песнь, тысячи кораблей парили на орбите над тяжелыми серыми облаками, охраняя своих павших. Никаких приглашений не рассылали – это было шире отдельной семьи, отдельного правительства, отдельного вида. Исключить любого, кто пожелал бы засвидетельствовать свое почтение, значило отбросить прочь все, к чему он стремился, за что выступал. Толпы разумных – представителей людей и иных рас – стояли вдоль обочины, склонив головы, пока гроб медленно двигался мимо них, провозглашаемый группой волынщиков и окруженный выжившими членами программы N7 Альянса. Черные шлемы скрывали лица, ожесточенные и покрытые шрамами сражений и потерь руки в черных перчатках сжимали потрепанные приклады винтовок с ощущаемым напряжением людей, для которых война никогда на самом деле не заканчивается. Процессия двигалась дальше по улице; молчание толпы казалось потусторонним. Не звучали ни речи, ни молитвы, рыдания не срывались с плотно сжатых губ, звучал лишь отдаленный рокот грома. Это было превыше всяких слов. А далеко впереди, собравшись у открытой могилы, стояли они. Те немногие, кто пошел за ним, когда он призвал их, кто следовал за ним, когда его миссия казалась безнадежной, кто утешал его, когда сам он нуждался в надежде, не зная, как попросить об этом. Новостные камеры медленно облетели их: несколько человек, один в простой броне, украшенной лишь маленьким символом Галактического Совета, неподвижно стоящий с каменным выражением лица; другой – в форме Альянса, его широкие плечи поникли даже несмотря на явную попытку держать их расправленными; темноволосая женщина в черном костюме, сцепившая руки перед собой, будто не зная, что с ними делать; кварианка с адмиральскими нашивками, чье лицо в шлеме было наполовину прижато к грудной клетке турианца, который обнимал ее, устремив напряженный острый взгляд на приближающийся гроб; дева азари, закрывающая рот руками будто в попытке сдержать свое горе. А ближе к концу ряда, полускрытая за массивным бронированным горбом покрытого шрамами крогана, стояла тощая молодая женщина в ботинках, которые казались почти комично-огромными, и с выражением полного и абсолютного поражения на лице. Ее правая рука безвольно висела вдоль тела, татуированные пальцы затекли и их слегка покалывало. В левой руке она держала выцветший красно-сине-белый сверток, сжимая его так сильно, что костяшки покрытых шрамами пальцев побелели. Камеры быстро пролетели мимо нее, вместо этого остановив свой выбор на юстициаре азари, стоящей слева от крогана, чему женщина была рада. Чем меньше записей об ее присутствии здесь останется, тем проще будет забыть. Вот только она не могла забыть. Она никогда не сможет забыть. Эту боль она не могла притупить, не могла заглушить выпивкой, и татуировками, и поэзией. В этом бою было не победить. Итак, впервые за все двадцать пять лет своей жизни, она сдалась. Гроб уже приближался к могиле. Люди отдали честь, когда он проезжал мимо, кварианка отвернулась, взгляд турианца стал твердым, как лед, а азари издала приглушенный всхлип. Джек почувствовала, как сжались ее челюсти, когда эбеновое дерево гроба тускло блеснуло. Одинокая капля воды упала с небес и мягко растеклась по крышке. Она должна сделать это. Она не может этого сделать. Она должна. Сделай это. Сделай это, ты, тряпка. Он бы сделал. Дождь сек землю будто потоки слез. И, прежде чем гроб успел закончить свой путь, она шагнула вперед, мимо крогана, прямо к черному ящику и положила на его крышку свой сверток – старую толстовку с капюшоном, залатанную и выцветшую, с потрепанной эмблемой N7. А затем мимо прошли они, те элитные коммандос, которые называли Шепарда своим братом, которые носили ту же самую броню, что он надевал так много раз в прошлом. Лишь легкий наклон черных шлемов показал, что они вообще ее заметили. Гроб опустился на землю, поддерживаемый веревками, скрученные волокна которых потемнели от дождя. Капеллан Альянса вышел вперед и произнес положенные речи. Джек не могла расслышать слов, лишь рев крови в ушах да стук капель по шрамам на ее голове и шее. Затем заговорил адмирал – адмирал Хакет, отметила она краем сознания. Однажды Шепард показал ей свои старые жетоны и сказал, что Хакет восстановил их для него. Никаких упоминаний о военных победах адмирала или о рекомендации в СпеКТР – только о жетонах. В этом был весь Шепард – всегда придавал значение самым незначительным действиям. Он сказал, что именно такие моменты показывают, каков человек на самом деле. Что же это говорит о ней? Наступила тишина. Она подняла глаза и поняла, что адмирал сошел с трибуны и смотрит на нее, ожидая, предлагая. Ее сердце пропустило удар. Деревянная кафедра, по полированным бокам которой стекала вода, казалась такой далекой, и она почувствовала, как дрожат ее ноги, когда сделала первый шаг. Все взгляды устремились на нее. Она написала кое-что, кое-что дурацкое, дурацкое стихотворение, потому что Шепарду всегда нравились ее стихи. Худая, дрожащая рука полезла в карман, чтобы вытащить маленький листок. Тонкие пальцы развернули промокшую бумагу. Она уставилась на нее, на это месиво чернил и целлюлозы, которое держала в руках, теперь размокшее и нечитаемое, уставилась в тщетной надежде, что может быть, просто может быть, все это лишь дурной сон, и она проснется в поту, когда будильник вырвет ее из порожденного биотикой кошмара, и с грохотом упадет на пол, и Шепард повернется и обнимет ее, и ничего не скажет, потому что ему никогда не нужно ничего говорить, потому что он еще здесь, не ушел в ночи, не умер, блядь. А дождь все барабанил, а она все не просыпалась, потому что уже не спала. Она смотрела на толпу, на тысячи разумных, стоявших молча, выражая свое почтение, и практически не слышала, как ее рыдания, усиленные микрофоном, эхом отдаются среди звезд.