Наказание

      Он подошёл сам. Совершенно невзрачный с виду, лицо в тени козырька голубой бейсболки без надписи она не вспомнила бы через пять минут. Улыбнулся, предложил заказать коктейль. Лайла согласилась.       Он выбрал что-то приторно-сладкое, ядовито-жёлтого цвета, безалкогольное. Лайла прослушала название, пока пялилась на его зубы. Зубы были ровные, мелкие, сероватого оттенка, значит, не курильщик, это хорошо. У курильщиков и кофеманов жёлто-коричневые, от них воняет. От мужика не пахло ничем. Еле уловимый запах хвойного мыла, и всё — ни парфюма, ни алкоголя. Почему-то это её испугало.       Мужчина пил свой виски сосредоточенно, разглядывая барную стойку, не пялился на её грудь в глубоком вырезе майки или на голые бёдра, едва прикрытые мини-юбкой. Странный. Будто нарочно старательно не смотрел в её сторону. А у Лайлы, глядевшей на чайного цвета жидкость в его бокале едва не капала слюна, свой девчачий коктейль она брезгливо отставила в сторону. — Ты нижняя? — негромко спросил мужчина. — Что? — в шуме Лайла даже не сразу поняла вопрос. — Ищешь дома? Ты свободна? — Да. Да. — она наконец врубилась в суть. Глупо отступать, когда уже всё решила.       Этот мужик не первый, кто подсаживается к ней, но татуированных качков или бледнолицых очкариков Лайла отваживала сразу, одним своим взглядом. Этот уж слишком не походил на образ доминанта, срисованный в её голове с Кристиана Грея, а потому заставлял нутро сжиматься от страха.       Но Лайла не была бы собой, если бы не шла навстречу страху. Именно потому она оказалась здесь. Невзрачный с виду ночной клуб, особое место в округе Лос-Анджелес, где желающие могли найти партнёра на ночь или для отношений. Особенных отношений. — Ты не связана контрактом ни с кем? — снова уточнил мужчина.       Его дотошность вызвала раздражение, и Лайла привычно подавила гнев, коротко ответив: — Нет.       В этом он тоже был непохож на других, которые начинали со стандартных комплиментов её внешности: ногам, длинным волосам, груди. Особенно, груди. Сиськи свои Лайла ненавидела. — Как тебя зовут? — Лайла.       Она улыбнулась, с гордостью произнося это имя, которое значило так много. Новое имя — новая жизнь. Прежнее, которым её звали дома, затерялось где-то в техасской пустыне. Но, возможно, отголоски того ненавистного имени ещё гуляют в голых стенах тётиной квартиры. — Иди за мной.       Он направился к выходу. Лайла, оставив на стойке нетронутый коктейль, поспешила за ним сквозь толпу в баре, прижимая к боку сумочку.       Мужик взял в гардеробе большую спортивную сумку. Лайла хотела спросить, приезжий ли он. Может, решил посетить город на одну ночь, убить кого-нибудь — возможно, ее, — а потом свалить в другой штат.       Мысли пришли и ушли, смытые волной, как рисунки на песке. Она всё давно решила, так чего попусту бояться. Здесь её ничто не держит, а ТАМ ждёт человек, которого она любила всю жизнь. Ждёт ли? Конечно, ждёт, иначе не приходил бы к ней во снах, не протягивал бы руку, зовя за собой.       До дешёвого мотеля надо было всего лишь перейти дорогу. Мужик молча шёл впереди, не обернувшись ни разу. Он сам подошёл к портье в холле мотеля и вернулся с ключом от номера, сам открыл дверь, первым пройдя внутрь. Может, так и нужно? Он ведь доминант. Или просто невоспитанный...       Лайла зашла следом, настороженно оглядываясь по сторонам — ничего необычного: двуспальная кровать с обшарпанными тумбочками по бокам, выцветшие обои, ковролин в пятнах. Неприятного запаха не было, значит, здесь убирались после предыдущего постояльца. Это хорошо. Лайла боялась подцепить какую-нибудь заразу. — Обсудим контракт, — проговорил мужчина, деловито задёргивая шторы на окне. К Лайле он даже не повернулся. — Мм, — она не знала, что сказать. О контракте Лайла имела лишь приблизительное представление — читала в книжках да в интернете на тематических сайтах. — Ты имеешь что-то против анального секса? — ...ммм. Нет, — она никогда не занималась подобным со своим парнем, но сейчас ей было всё равно, каким образом её поимеет этот мудак. — Вагинальный секс? — С презервативом. Возможно. Как тебя зовут?       Мужчина чуть помедлил, расстилая постель. Лайла подметила, как аккуратно он складывал покрывало, выравнивая складки. — Мэтт.       Имя ему подходило, если было настоящим. Невыразительное имя для невзрачного человека. Мэтт так и не снял бейсболку, и Лайла до сих пор не могла увидеть его глаза.       Пока он сновал вокруг, создавая одному ему понятный порядок, она занималась тем, что разглядывала своего предполагаемого «доминанта на одну ночь».       Невысокий. Может, на пару дюймов выше неё. Крепкий, но не толстый. Кожа загорелая, как у фермера. Круглое лицо гладко выбрито. Глаза в тени бейсболки прищурены. Клетчатая рубашка с длинным рукавом поверх футболки. Джинсы. Встретив такого в толпе, она забыла бы его через секунду.       Взгляду не за что зацепиться — совершенно невыразительная внешность, ничего угрожающего. Но Лайла всё равно чувствовала смутное беспокойство — ни волосы, ни цвет глаз не разглядеть под низко надвинутой бейсболкой, которую он не снял даже в помещении. — Тебе надо в ванную?       Лайла отказалась. Он вернулся быстро, брезгливо встряхивая руками, потом направился к своей сумке, принялся там рыться.       Она, правда, не предполагала, что Мэтт собирается делать, и старалась даже не смотреть, изображая готовность ко всему. Он достал паддл. Лайла знала, что это — видела на сайтах соответствующей тематики. — Какие у тебя есть ограничения? — голос Мэтта звучал глухо, словно издалека. — Выключи свет, — попросила Лайла.       Лампочка на потолке была тусклой, но всё равно резала глаза. Мэтт молча щелкнул выключателем. Потом подошёл к окну, немного раздвинув шторы, впуская свет фонаря с улицы. Лайла не возражала. — Держись за что-нибудь.       Ничего подходящего поблизости не было — Лайла взялась за спинку кресла. — Ты готова? — Да!       Она ответила уверенно, потому что ждала боли. Пусть боль заставит её забыть обо всём. Хоть на несколько минут она станет свободной.       Мэтт начал похлопывать её паддлом по ногам, по спине через майку, по заднице поверх юбки.       Она была так измучена напряжением, которое даже не ощущала, сидя в баре, — отходняк обрушился именно сейчас — что едва стояла на ногах. Лайла ожидала боли — настоящей боли, той, от которой крошатся зубы, сжатые в тщетной попытке удержать крик, а получила невнятное пошлёпывание, больше похожее на прелюдию перед сексом.       Она уже практически смирилась с тем, что её поимеют — сама дала разрешение на любые действия. Но тут Мэтт задал неожиданный вопрос: — Как его зовут?       Звали, подумала Лайла. Но не стала уточнять вслух. — Дэмьен.       Она не задавала вопросов, о ком именно он хочет узнать и зачем ему это — имя вырвалось само. Удары Мэтта стали сильнее, он словно наказывал её за что-то. Как Лайла и хотела. — Подойди к кровати... Встань на колени, руки вытяни вперёд.       Неудобная поза. Лайла сразу подумала, что колени от жёсткого ковролина скоро заболят. Но выбирать не приходилось. — Твоё стоп-слово. — Красный, — она не собиралась ничего выдумывать.       Лайла была уверена, что никакое стоп-слово ей не понадобится: она пойдёт до конца. — Твои условия. — Я не хочу раздеваться.       От удивления Мэтт на секунду потерял над собой контроль, что доставило Лайле неожиданное удовольствие. Он приподнял голову: под короткими волосам на лбу обозначилась резкая складка между бровей. Но глаза неопределенного цвета остались полуприкрытыми. — Что ты имеешь в виду? - голос звучал ровно, и Лайла начала успокаивать себя: она имеет право на любые условия. — Я. Не. Раздеваюсь. Это понятно?       Мэтт молчал. Лайла вынуждена была пояснить: — Если тебе нужна моя спина, поднимаешь майку. Я не раздеваюсь полностью.       Кажется, он понял. — Если нужно... другое, поднимаешь юбку. Можешь отодвинуть бельё. Но не снимать.       Мэтт никак не показал своих эмоций, только кивнул. Лайла выдохнула с облегчением: всё-таки она боялась его отказа, потому что её условие создавало ему дополнительные неудобства. Мелькнула мысль всё прекратить, отыграть назад, но тогда, спустя какое-то время, она опять будет чувствовать невыносимую раздирающую боль внутри.       К тому же, Мэтт ей не нравился, но вместе со страхом внушал необъяснимое спокойствие. Он не высокий, не темноволосый, не красивый — в общем, не напоминает никого из членов её семьи. Не занимает собой всё пространство вокруг, мешая дышать. Он не похож на умника, а значит, не будет лезть к ней в душу и задавать вопросы. Он слишком спокойный — возможно, маньяк или психопат, но это волнует её в последнюю очередь. Она пришла сюда, чтобы ей причинили боль, как можно больше боли — столько, сколько она сможет вынести.       Мэтт всё возится со своей сумкой. Лайле кажется, что он нервничает. Но с виду это понять невозможно — так, неуловимое ощущение. Она практически засыпает, сидя на коленях возле кровати в молитвенной позе, и ей кажется, что это отец ходит там, в другой комнате, разыскивая что-то из своих вещей. Он точно не найдёт и закатит маме скандал, как бывало уже не раз. Лайла хотела бы никогда не слышать их скандалов.       Деревянные половицы в её воображении скрипели под тяжелыми сапогами отца. Мысленно она снова оказалась в их старом фермерском дом на две семьи, построенном ещё дедом, который перебрался в Техас откуда-то с Юга. В одной половине дедова дома жила семья её отца, в другой половине — семья дяди. Пожалуй, дядю Лайла боялась в детстве больше всех... — Лайла, проснись! — приказал чужой голос.       Встрепенувшись, она подняла голову и уставилась на Мэтта, стоявшего сбоку с новым девайсом в руках. Неужели она и правда задремала? Вот дура!       Наклонив голову, Мэтт поглаживал чёрную рукоятку плети в форме фаллоса. Он же не собирается трахать её этой штукой?       От резкого взмаха Лайла вздрогнула, но кожаные ремешки плётки всего лишь свистнули, вспарывая воздух. Мэтт и сам отскочил, испуганный её неожиданным рывком. — Тебе не нравится плеть? — спросил он немного нервно.       Лайла уже взяла себя в руки, поэтому лишь покорно склонила голову, ответив кротко: — Как пожелаешь.       Мэтт с сомнением поглядел на неё, но потом всё же спрятал плётку в сумку и снова принялся рыться там. Лайла ни за что бы не призналась, но она ощутила облегчение, зная, что плеть не опустится на её спину, издавая тот же противный свистящий звук. Этот звук уж слишком напоминал свист ремня, которым её порол в детстве отец. Раз или два — Лайла не помнила точно. Дэмьену доставалось куда больше: дядя порол его регулярно.       Потом кузен сбегал и до ночи отсиживался на заднем дворе за огромным сараем. Лайла помнила, как приходила туда следом за ним и старалась утешить по-своему, по-детски. Но Дэмьен только отворачивался, пряча мокрые глаза, а когда Лайла пыталась приблизиться, зыркал на неё с ненавистью.       Разве он любил её когда-то? Они играли вместе в детстве, когда других детей поблизости не было, но, стоило появиться на ферме кому-нибудь из соседских мальчишек, как Дэмьен тут же бросал её, обзывая малявкой, и уходил играть с другими. А Лайла, проливая слёзы, заплетала «волосы» кукле, сделанной из кукурузного початка, в одиночестве. Чёртов Дэмьен с его чёртовой независимостью! Слишком гордый, чтобы просить о помощи.       Неоновая вывеска мотеля бросала цветные блики сквозь неплотно зашторенное окно, и Лайла засмотрелась на гипнотизирующие вспышки, повернув голову, чувствуя щекой грубую складку постельного белья. Мэтт практически бесшумно рылся в своей спортивной сумке. Темнота, пронзаемая вспышками, как от рождественских гирлянд, манила довериться и потерять контроль. Лайла опять подумала, что ей всё равно. Даже если завтра горничная мотеля найдёт её изуродованный труп, это будет лучше, чем возвращаться в пыльную комнату сьемной квартиры и продолжать такое же тусклое существование.       Лайле нравилось, что все движения Мэтта выглядели уверенными. Хорошо бы, он убил её так же уверенно, не запаниковав в последний момент. Мэтт делал всё молча и спокойно, совсем не похоже на Алекса, её парня, который всегда создавал вокруг ужасно много шума, требовал к себе постоянного внимания, сыпал шутками и очень обижался, когда Лайла не смеялась над его остротами. — Мне придётся надеть тебе это, — проговорил Мэтт, трогая её щеку чем-то круглым, холодным.       Кляп в виде шарика на ремешках. Лайла видела такие в секс-шопе. Она кивнула, надеясь, что Мэтт в темноте разглядит этот жест согласия.       Тот, кажется, и не ждёт её разрешения, действуя мягко, но уверенно. Надавливает на щёки с двух сторон, понуждая открыть рот, вставляет шарик, который Лайле тут же хочется вытолкнуть языком, но она сдерживается. Затягивает ремешки на затылке — достаточно туго, чтобы она почувствовала дискомфорт, но, всё-таки, не задохнулась. Поглаживает пальцами её губы, растянутые вокруг пластикового предмета, Лайле приятно. Она чувствует себя вещью — той, кем на самом деле и является. Всё правильно.       Глоток виски помог бы ей сейчас расслабиться. Но это невозможно, и Лайла смиряется. Мэтт задирает ей майку на спине — неприятное ощущение чувствовать себя голой перед чужаком. — Говорить ты не сможешь, поэтому стукни рукой по кровати, если захочешь остановиться.       Лайла снова прижимается щекой к покрывалу. Она не знает, как расценивать слова Мэтта — как заботу? Или...       Впрочем, ей всё равно. Она не собирается останавливаться. Внутри всё сжимается. От предвкушения или от счастья, что она наконец-то не одна — Лайла не знает.       «Дэмьен!» — зовёт она мысленно сквозь слёзы, застилающие глаза, пытаясь растянуть в ухмылке оскаленный рот. — «Смотри на меня!» Ты хотел причинить мне боль? Хотел сделать меня своей сучкой, лижущей ботинки хозяина, помахивающей хвостом от счастья? Другой человек сейчас причинит мне боль, а ты сдох. Сдох и горишь в аду, я надеюсь.       Слёзы текут из глаз Лайлы, но в темноте их, слава Богу, не видно. Вцепляясь руками в одеяло, намертво, она выгибает спину, дыша через нос, забитый соплями. Нет, задохнуться она не планирует, поэтому надо перестать реветь, как малолетняя дурочка.       Скосив глаза в сторону, Лайла видит, как Мэтт достаёт из сумки, что-то устрашающего вида, с длинной чёрной рукояткой. Наверно, это называется кнут — она не слишком сильна в терминах. Лучше бы он просто использовал ремень, как отец в детстве. Пряжка ремня, опущенная со всей силы на нежную кожу спины, может причинить куда больше увечий.       Отец никогда не бил её пряжкой, только грозился. А вот Дэмьену доставалось от дяди так, что спина порой была вся чёрно-фиолетовая. Лайла надеется, что от сегодняшней встречи у неё останутся такие же синяки, но это маловероятно — для такого нужен широкий кожаный ремень, а не узкий кнут. Скорее всего, на спине останутся рубцы — в принципе, это неважно. Боль есть боль. Может, через боль она станет ближе к Дэмьену, почувствует то же, что чувствовал он.       Мэтт отходит в сторону, надевает петлю рукоятки на запястье, проделывая всё аккуратно-неторопливо. Замахивается. Умело — насколько может судить Лайла краем глаза. Спину обжигает поперёк, задевая бок в основании груди. Лайла прижимается к кровати крепче: она не хочет, чтобы на груди остались следы. Слабый удар. Пока он только примеривается.       У плетёного из чёрной кожи кнута на конце кисточка. Почему-то это кажется Лайле неправильным. Лучше бы там был металлический грузик, тогда повреждения были бы больше. А так это напоминает хвост их коровы, Мэгс. Лайла не знает, кто назвал корову таким глупым именем. Однажды, когда Лайла была ещё ребёнком, Мэгс хлестнула её хвостом, попав по щеке. Было ужасно больно, а Дэмьен смеялся, говоря, что теперь она воняет коровьим навозом.       Мэтт наносит второй удар, более сильный. По пояснице. Немного ниже, и Лайла бы ничего не почувствовала из-за пояса юбки. Боль обжигает, как раскалённая сковородка. Страшно только в самое первое мгновение, а потом физическая боль заставляет забыть о том, что грызёт изнутри, что невозможно вылечить никакими анальгетиками. Это хорошо. Она хочет больше боли.       Но Мэтт останавливается, наклоняется к ней близко, спрашивая в самое ухо: — Ты в порядке, Лайла?       Придурок! Она возмущённо мычит, мечтая вырезать ему по роже со всей силы. Как он смел позволить боли затухать вместо того, чтобы разжечь костёр! Лайла хочет сгореть и больше ничего не чувствовать. Освободиться от чувства вины.       Она яростно кивает, разворачивая руки, лежащие на кровати, ладонями кверху в знак того, что хочет продолжать. Мэтт вздыхает. Это странно. Разве он не должен получать удовольствие от её избиения, а он ходит вокруг, точно наседка кругОм яйца.       Если его беспокоят её слёзы, она больше не будет плакать. Сжимая зубами кляп, Лайла мычит, выгибая спину — продолжай! Теперь после каждого удара она вздрагивает, но не издаёт ни звука. Тугой узел внутри затягивается всё сильнее. Нет сил даже глубоко вдохнуть.       Дэмьен, любовь моя. Спаси меня. — Прекрати сопротивляться! — говорит Мэтт. — Ты только делаешь себе хуже.       Нет! Для неё стало делом чести сдерживать свои крики и терпеть боль, не давая сознанию уплыть в манящую даль.       Представляя, как лежит головой на костлявых коленях Дэмьена, она закрывает глаза.       От следующего удара, который приходится по распухшему рубцу, Лайла давится криком. Но, слава Богу, этого никто не слышит. Из заполненного твёрдым пластиком рта доносится только невнятное мычание. Она может орать, сколько хочет, охрипнуть, сорвать голос — всё равно никто не услышит, никто не прибежит узнать, в чём дело, не будет смотреть на неё, как на сумасшедшую.       Нельзя быть громкой. Детей должно быть видно, но не слышно, так говорила её мама. Занятая целый день по хозяйству, она, тем не менее, успевала бросить строгий взгляд на дочь, оценить опрятность её внешнего вида и скромно опущенные глаза. Мама никогда её не наказывала, в отличие от отца. Ну, может, ставила в угол в далёком детстве. Но её недовольство ранило порой сильнее...       Лайла снова ощущает под ногами твёрдую глинистую почву, высохшую траву, тонкую, острую, грязно-бурого цвета. Как смуглые острые локти Дэмьена, которыми тот пихал её в бок, причиняя боль. Острые серые глаза, обычно скрытые под невероятно длинными густыми ресницами. В отличие от её круглых, вечно распахнутых глаз, его глаза умели хранить тайны.       Боль обжигала, удар за ударом. Но она не трогала сердце. Её сердце под надёжной защитой, спустя годы всё ещё зажато в длинных, испачканных землёй, пальцах Дэмьена.       Через какое-то время боль от ударов притупилась. Лайле было плохо и хорошо одновременно. Она почти не чувствовала своё тело. Интересно, чем её тело в двенадцать лет могло привлекать взрослых, почти совершеннолетних парней? Наверняка у них были девушки — у Дэмьена так точно — с которыми можно потрахаться. Или они собирались трахнуть её? Все втроём? А может, Дэмьен стоял бы рядом и отдавал приказания, руководя процессом. Он любил командовать.       После очередного удара Лайла неудачно вдохнула и ощутила рвотный рефлекс от надавившего на язык кляпа. Шумно задышала через нос, понадеявшись, что Мэтт ничего не заметит. Тот и правда, хлестал, не останавливаясь. Как машина. Соизмеряя силу, чтобы не причинить слишком большой вред, но и не жалея её.       Лайла хотела совсем не этого. Она мечтала о реке, вышедшей из берегов и затопившей берег. Об урагане, который подхватил бы её и сломал, бросив на камни.       Смерти — вот чего она хотела по-настоящему. Чтобы встретиться ТАМ с Дэмьеном. И плюнуть ему в лицо. И спросить, как он смел бросить её здесь одну. Съебался, оставил её подыхать от одиночества. А она так мечтала ему помочь. Вернуться, вырвать из наркотического угара, протащить на своей спине от Техаса до Калифорнии сквозь пустыню. Он ведь был бы ей благодарен, правда?       Спина горела от ударов кнутом, но внутрь этот огонь не проникал, словно душа Лайлы, как содержимое яйца, покоилась в прочной скорлупе. Она мечтала, что однажды скорлупа треснет. Но, наверно, для этого нужен был Дэмьен — только он мог по-настоящему причинить ей боль. Дэмьена больше не будет. Никогда.       Выныривая изредка в реальность, словно на поверхность океана, Лайла слышала участившееся хриплое дыхание Мэтта — непонятно, то ли он устал, то ли сдерживает себя изо всех сил.       Ноги затекли от долгого сидения на коленях в одной позе. Лайла испугалась, что скоро совсем перестанет их чувствовать и станет беспомощной. Мэтт стегал её в одном и том же ритме, стараясь не попадать дважды по одному месту, каждый раз с одинаковой силой. Вдох-удар-выдох. Лайла уже приноровилась и почти ничего не чувствовала. Только вот ноги... Она начала ёрзать, пытаясь хоть немного разогнать кровь. Мэтт сбился, замер. Лайла тоже замерла, ожидая его дальнейших действий. — Вставай! — хрипло приказал Мэтт.       Она послушно поднялась, и стояла смирно, ощущая острое покалывание в голых икрах. — Руки на кровать!       Мэтт отдавал приказы тихим спокойным голосом, но так, что Лайла понимала: ей лучше подчиняться. Под козырьком его бейсболки не было видно лица, только тьма. Тьма Мэтта Лайлу не пугала. Но от той позы, которую пришлось принять, — с выпяченным кверху задом — ей стало не по себе.       Тихо ступая, Мэтт приблизился сзади. Потеряв его из поля зрения, ощущая где-то совсем близко от себя, Лайла постаралась не запаниковать. Не касаясь пальцами голой кожи, Мэтт поднял на ней юбку до пояса, а потом приспустил тугие трусики, обнажив ягодицы.       Невероятно унизительная поза, но Лайла заслуживает любого унижения, потому что она дрянь. Иначе зачем бы родители отослали её к тётке в Лос-Анджелес в двенадцать лет, запретив возвращаться на ферму после того, что произошло. Почему её, а не Дэмьена? Понятно, он — почти взрослый семнадцатилетний парень, хороший работник и наследник. А она — всего лишь девчонка, бесполезный кусок мяса, из которого даже обед не приготовить.       Представляя, как Мэтт, стоя позади, пялится на её голую промежность, Лайла покрылась пОтом. Невозможно, чтобы всё опять повторилось. Но она должна вытерпеть. Может, потом станет легче. Если оно будет, это потом.       Первый удар по ягодицам едва не заставил её сломаться. Всё же Лайла устояла на ногах, беззвучно вопя от боли и страха. Удары были не такими уж сильными, но, с каждым касанием кнута, она словно проваливалась глубже в бездну памяти — прямо в тот день, когда Дэмьен подошёл и непривычно ласково попросил её помочь в сарае. Подать гаечный ключ, пока он будет чинить машину — что-то в этом роде. Лайла, конечно, бросила свои дела и пошла следом за ним без вопросов.       Но в сарае не оказалось инструментов, зато там были два дружка Дэмьена, которые смотрели на неё, вдруг сжавшуюся от страха, с непривычной жадностью — раньше её едва ли замечали. Раньше она была для них чем-то вроде мебели. Что же изменилось теперь?       Дэмьен задвинул изнутри тяжелый засов на двери, ухмыляясь. Лайла видела, что глаза его совсем не смеялись — там плескалось что-то густое, липкое, как дёготь. — Поиграешь с нами? — спросил один из парней, едва сдерживая хохот. — Мне надо идти, мама ждёт, — в Лайле ещё сохранялись остатки разума. — Да мы недолго! — второй парень как-то странно ёрзал, сидя на тюке сена. — Ты же хочешь стать актрисой? — Дэмьен подошёл совсем близко, и от его дыхания, щекочущего шею, мурашки бегали по спине, лишая Лайлу возможности думать связно.       Она и правда собиралась стать актрисой в будущем. А пока крутилась перед зеркалом, принимая разные позы и репетируя выражения лица. Лайла неплохо пела в школе, читала стихи... — Знаешь, как актриса получает роль? — продолжал Дэмьен. — Она проходит пробы: делает то, что скажет режиссёр.       Это Лайла, конечно, знала. Но она ведь пока не настоящая актриса. — Я буду режиссёром, а парни — зрителями. Вот и проверим, годишься ли ты в актрисы. Если сможешь выполнить всё, что я скажу, значит, ты готова делать карьеру в Голливуде.       Лайла понимала, что здесь кроется какой-то подвох: им не десять лет, а Дэмьен не настоящий режиссёр. Но сил сопротивляться его невыносимо близкому голосу у неё не было. Парни гоготали, прикрывая рты руками. — Покажи нам свои позы, — попросил Дэмьен, заглядывая ей прямо в лицо.       Лайла утонула в его серых, отливающих серебром, глазах. Неуклюже двигаясь, она начала проделывать то, что демонстрировала перед зеркалом в спальне родителей. Бедро вперёд, плечо назад, соблазнительно выгнуться, улыбнуться, изображая уверенность, которой на самом деле не было и в помине.       Дэмьен хлопал, как будто ему нравилось, потом вдруг сказал: — Знаешь, у актрисы должно быть красивым не только лицо, но и тело. Вдруг тебе придётся сниматься в купальнике. Раздевайся, и мы оценим, какая ты красотка!       Он улыбнулся так ласково, ободряюще, что Лайла забыла обо всём. Она потянулась к этой улыбке, как к солнцу, но Дэмьен нахмурился. — Давай, раздевайся! — нетерпеливо приказал он.       Лайла ужасно стеснялась своего тела и совершенно не считала его красивым, но, если это заставит Дэмьена снова ей улыбнуться, она разденется, сняв платье. Про парней, наблюдавших со стороны, она в тот момент как-то забыла. Жадно следя за выражением лица Дэмьена, она выпустила его из виду только на миг — пока стягивала платье через голову. Почему он снова хмурится? Она что-то сделала не так? — На тебе слишком много одежды! — заявил Дэмьен. — Даже вообще не видно, есть ли у тебя грудь!       Почему он сказал тогда про грудь? Лайле было двенадцать. Какая у неё могла быть грудь! Это сейчас большинство девок с завистью косятся на её сиськи, а тогда она была почти плоской.       Лайла замерла, чувствуя головокружение. Она не могла сказать «нет» Дэмьену. Но и раздеться полностью перед тремя парнями не могла.       Кузен с грохотом отодвинул засов, пинком распахнув дверь сарая. — Ты трусливая сучка! И никогда не станешь актрисой! Чтобы быть актрисой, нужна смелость, а ты трясёшься, чтобы никто не увидел, какая ты плоская! Как доска!       Он был в ярости. Энни сжалась, едва сдерживая слёзы. Она боялась злить Дэмьена, потому что в таком случае он становился невыносимым. Пусть лучше над ней смеются парни, но она не плоская! Маленькие чувствительные грудки с торчащими сосками выглядели неплохо в зеркале, когда Энни осмеливалась на них взглянуть.       Крепко зажмурившись, она сдёрнула майку, ожидая хохота, брани — чего угодно. Но услышала только тяжёлые вздохи. Открыв глаза, Энни увидела, как все трое парней жадно разглядывают её тело. От их взглядов по телу прошла волна жара, между ног стало горячо и мокро.       Дэмьен подошёл и обнял её, прижав своими сильными руками к широкой груди. В его объятиях Энни почувствовала себя защищённой от всего плохого. Это ведь Дэмьен, её брат, он никогда не причинит ей настоящую боль, это всего лишь игра. — А теперь, — его дыхание обожгло ей ухо, — Последнее испытание. Ты должна снять трусики и показать... — Нет! — испуганный крик вырвался у Энни сам собой.       Дэмьен тут же оттолкнул её в сторону от себя. Без его согревающих объятий она осталась голой и беззащитной. — Тогда уходи! — он махнул в направлении распахнутой двери. — Никто тебя не держит! Убирайся! Но знай: ко мне больше не подходи. Я не скажу тебе больше ни слова!       Она беззвучно заплакала, обхватив себя руками в бесполезной попытке согреться. Сделала шаг к двери и остановилась. Если Дэмьен больше никогда с ней не заговорит... Это всё равно что умереть! — Энни! — ласково позвал он. — Давай! Сделай это!       Слёзы застилали глаза и катились по щекам. Она ничего не видела, когда спустила вниз трусики. До колен. — Давай, покажи нам свою красоту!       Её трясло внутри, колени тоже ходили ходуном, тело казалось таким пустым... — Энни! — оглушительный вопль заставил её распахнуть глаза и вскрикнуть от ужаса.       Тётя Элис, мать Дэмьена, стояла прямо перед ней с совершенно диким выражением лица и вопила, как сирена.       Лайла плохо помнила, что было дальше. Друзья Дэмьена, очевидно, сбежали, но самому ему бежать было некуда.       Вечером, лёжа в своей кровати, Лайла сжималась от ужаса, слушая за тонкой дощатой стенкой свист ремня и глухие звуки ударов. Дэмьен не кричал, но Лайла беззвучно кричала за него, кусая до крови кулак, чтобы не издать ни звука.       На следующий день мама собрала ей вещи и отвезла к автобусной станции. Лайла уехала в Лос-Анджелес к Нэтти, сестре деда, и на ферму больше не возвращалась.       Сейчас её ничто не держало, и Лайла сломалась, упав на колени рядом с кроватью, заколотила руками по матрасу, повторяя сквозь кляп: нет, нет, нет...       Ничего этого не должно было случиться: Дэмьен любил её, играл с ней, он не мог вот так растоптать всю её жизнь. Он любит её, всегда любил! И она будет любить его вечно, даже после смерти!       Лайла почувствовала, как сильные руки поднимают её тело на кровать, укутывают в одеяло. Это руки Дэмьена, ведь правда? Он спас её тогда, обнял, унёс из того сарая... А всё остальное только страшный сон. Сейчас она проснётся, и они снова будут вместе! Навсегда!       Лайла закричала в голос, потому что во рту больше не было кляпа, и почувствовала, как кто-то обхватывает её поперёк, с силой прижимая к твёрдой груди. Не Дэмьен. Мэтт. От него исходило тепло, но слишком слабое, неспособное ни сжечь, ни согреть. Дэмьена больше нет, и не будет — пора привыкнуть.       Вот что убивало по-настоящему: они не увиделись больше никогда. Шесть грёбаных лет Лайла мечтала, как вырастет, вернётся домой, в Техас, и спасёт Дэмьена. Она видела его во снах, замечала похожие силуэты в толпе. Она ждала каждый день, что он приедет повидаться с ней. Он уже совершеннолетний, его не объявит в розыск полиция, даже сбеги он на неделю с отцовской фермы.       Это случилось в мае, перед выпускным. Элис, мать Дэмьена, позвонила тёте Нэтти. Лайла взяла трубку, но с ней жена дяди говорить не захотела. Нэтти была глуховата, держала телефон на громкой связи, поэтому Лайла слышала всё сама. Дэмьен погиб. Умер от передозировки наркотиков. Нэтти звали на похороны. Ещё Элис велела ни в коем случае не брать её, Энни, — не хотела видеть племянницу даже сейчас. Лайла не помнила, как осела на пол. Нэтти, не обращая на неё внимания, поплелась в кухню разыскивать что-то из лекарств: сердце прихватило от такой новости.       Сердце Лайлы разорвалось. Она была уверена, что внутри больше ничего не осталось — там нечему биться. Вместе с Дэмьеном умерла и она. Все планы на дальнейшую жизнь, посвящённую спасению брата, рухнули в один миг. Энни просто не стало. Зачем ей жить, если Дэмьен больше никогда не назовёт её по имени, ласково прищурив свои тёмно-серые глаза с необычным чёрным ободком вокруг радужки. Никогда его сильные руки не обнимут её и не подбросят в небо, как в детстве...       Вернувшись с похорон Дэмьена, Нэтти всё-таки заставила племянницу поступить в Калифорнийский университет. Лайле было всё равно: она глядела вокруг широко распахнутыми глазами, как во сне, видя лишь пустоту. Она училась, сдавала экзамены, на втором курсе похоронила Нэтти...       Постепенно желание умереть становилось в ней всё крепче. Но просто совершить самоубийство Лайла не могла. Сделать это, значит, опозорить семью ещё больше. Ей всё ещё было важно мнение родителей. Самоубийство считалось слабостью, отец в таком случае даже не приехал бы на похороны.       Она чувствует тёплые руки, сжимающиеся вокруг шеи. Гладкие пальцы не царапают нежную кожу. Всё-таки Мэтт не фермер — у тех, кто работает на земле, руки всегда шершавые, в мозолях. Кто же он? Интерес мелькает и исчезает, расплываясь чернильной каплей по воде. Волны вины и тревоги, бьющие о берег сознания с периодичностью стука сердца, постепенно затухают. Молочно-серая поверхность воды разглаживается до самого горизонта. Наступает покой.