и целый мир сложу я к твоим ногам

Се Лянь в детстве думал: ему подарили целый мир, необъятно прекрасный и залитый солнцем. Ему — тонкие, нежные украшения из золота в волосы. Му Цин цепочки распутывал и разглаживал на его волосах бережно, едва касаясь кожи головы, и от этих призрачных прикосновений только щекотно становилось. И маленький искренний принц смеялся — а Му Цин позволял себе выпустить лёгкую улыбку, похожую на пух маленького взъерошенного птенца. Ему — сотни поздравлений от слуг и подарков столько же, сколько лепестков на хайтане. Фэн Синь не успевал носить коробки, а Му Цин — аккуратно их раскладывать, поэтому в покоях принца постепенно образовывалась бесформенная куча сладостей, фруктов и одежды. Ему — праздник с размахом на всю столицу и приветливые улыбки горожан. Отец, обычно скупой на тепло и мягкие фразы, перед всем народом провозглашал его гордостью Сяньлэ, а бедному Советнику, пережившему сотни головокружительных взлётов и падений в обучении этой самой гордости, оставалось только кивать с вежливой улыбкой. Всё это давно кануло в прошлое, но иногда Се Лянь ещё ощущал вкус тех спелых вишен на языке — и вспоминал мягкое свечение глаз своих ближайших друзей. Он скучал, но ни на что не надеялся, и прохожие называли его духом поветрия в день рождения с тем же рвением, что и в любой другой. Возможно, это и правда, и своим присутствием он разрушает всё драгоценное как карточный домик — ведь на второй половине широкой кровати с балдахином Хуа Чэна нет. Се Лянь тут же рывком садится в кровати — перед глазами спросонья всё ещё зыбкое — и собирается свесить ноги, когда замечает сидящего на полу рядом с кроватью Хуа Чэна и его улыбку, полную щемящей нежности. — Ох, прости, прости, гэгэ! Я не думал, что так напугаю тебя. Его взгляд единственного глаза становится мутным и виноватым, и он лисёнком ластится к протянутой руке Се Ляня — а тот и слова вымолвить не может. От двери до кровати всё устлано ковром из мелких белых цветов — и от запаха из прошлого слегка кружится голова. Сам Хуа Чэн, поглядывающий на него из-под длинных ресниц и ожидающий ответа, выглядит не менее помпезно, чем украшенная комната: в волосах его помимо бусины виднеется украшение с серебристыми бабочками на ободке и иссиня-чёрным камнем, каплей упавшим на лоб. С плеч на пол струится полупрозрачная ткань с алым отливом, и всё сияет и переливается, и Се Лянь никак не может вернуться в реальность. — Я просто хотел полюбоваться тем, как ты спишь, гэгэ. У тебя так мило подрагивают ресницы. — Ничего страшного, Саньлан, не волнуйся, я в порядке, — на выдохе выдаёт Се Лянь и прикасается к шёлковым волосам. — Но… это всё мне?.. зачем? — Сегодня родился свет моей жизни, — к лицу Хуа Чэна возвращается хитрая живость, и он выпрямляется во весь рост, чтобы вежливо подать руку. — И ты ещё даже половины не видел, мой принц. Позволишь мне сегодня поухаживать за тобой? — Ты и так всегда ухаживаешь за мной, — всё ещё в полудрёме отвечает Се Лянь и вкладывает свою ладонь в широкую и ледяную. — Ты... Спасибо. Я люблю тебя. Всегда. Что бы ты ни делал. Хуа Чэн только смеётся — но теперь Се Лянь знает, что за такой уверенностью он скрывает нежное смущение. — А я всегда буду делать для тебя всё, Ваше Высочество. Се Лянь босыми ногами едва успевает ступить на цветочный ковёр, когда Хуа Чэн сильными руками мягко поднимает его в воздух. — Пол холодный, — подмечает он, — а для тебя в соседней комнате есть горячая ванна. Если ты пожелаешь. Се Лянь думает — нет ведь ничего плохого в том, чтобы поддаться такой игре самого страшного демона в Поднебесной? Нет ведь ничего плохого в том, чтобы позволить себе расслабиться? Он прикрывает глаза, прижимается лбом к подставленному плечу — волнами жара накатывает чувство защищённости и спокойствия — и отвечает. В голосе его переливом весенней грозы слышится почти забытый приказ: — Я желаю. — А я повинуюсь, — Хуа Чэн прикрывает веки, и хитрые отблески в его зрачке сменяются тихим, чистым восхищением. Он со всей осторожностью ставит своего принца на мягкий ковёр перед бочкой и одной рукой накрывает дрожащие веки. — Расслабься, Ваше Высочество. Отпусти всё и насладись моментом. Вторая рука ненавязчиво, лёгким движением развязывает все слои ханьфу, скользит вдоль спины до самого крестца, и по телу Се Ляня расходятся искры. Руки у Хуа Чэна невероятно холодные, а оставляют на теле ожоги и вечные метки. Мой, драгоценный, важный, нужный. Се Лянь невольно прикусывает губу — это что-то большее, чем восторг или возбуждение, это прикосновение дождя после долгой засухи и первое цветение после затянувшейся зимы. И такой подарок с улыбкой, играючи, мог подарить только его Сань Лан, который сейчас носом мягко ведёт за ухом и шепчет: — Я ничего ещё не сделал, а ты уже кажешься счастливым. Я и правда так благотворно влияю на своего принца? Се Лянь собирается ответить, — в благодарности и цветах утопить каждый год из чёрных восьмиста, — когда Хуа Чэн бесстыдно кусает его за мочку уха. Зубы у него острые, цепкие, точь-в-точь лисьи, а кожу Се Ляня едва удерживают. От бережности и неожиданности сводит всё тело — только и падать в крепкие тёплые руки. Хуа Чэн держит его поперёк талии, почти невинно, и проводит по мочке языком. — Сань Лан! — Се Лянь цепляется за руку, что прикрывает его глаза, как за спасительную соломинку, пока по телу пробегает мелкая приятная дрожь. — Что это ты делаешь? — Пытаюсь порадовать своего принца ещё больше, — с хитрым восторгом заявляет Хуа Чэн, оставляя невесомый поцелуй у основания шеи. — Тебе ведь нравится? Се Лянь глотает и недовольство, и радость, потому что голова полнится одной только горячей ватой. — Да, — выдыхает он еле слышно — и это согласие ловит губами Хуа Чэн. Мягко поворачивает его голову и целует то мимолётно, то жадно, улыбаясь в губы и едва дыша. — Я люблю тебя, Ваше Высочество. — Се Лянь. Назови… назови моё имя. — Се Лянь, — Хуа Чэн слушается беспрекословно и отрывает ладонь от чужих глаз — искренность встречается с нежностью, — мой Се Лянь. Ни одно полотно и кисть не способно передать красоту разморённого ласками Наследного принца — но Хуа Чэну дозволено касаться этой скульптуры из слоновой кости рукой. Он очерчивает линию подбородка, прикасается большим пальцем к нежной коже губ, убирает прядь волос со лба… и тысячи мелочей мало. Слов ещё меньше, все выстраданы среди пожаров и клинков, поэтому Хуа Чэн отстраняется — каждый шаг назад даётся с трудом, будто они стоят на подвесном мосту — и галантно подаёт руку. Се Лянь тут же забирается в бочку с идеально тёплой водой и откидывает голову. Спокойная гладь ловит и обволакивает его, как когда-то шёлковые одеяния, касается густых волос и стирает все прожитые годы. Хуа Чэн тоже хочет помочь — всегда жаждет оказаться ещё ближе — и пальцами массирует кожу головы. Прядь к пряди, нежность к нежности, чтобы после провести ладонями от шеи к предплечьям. Се Лянь приоткрывает глаза, — ресницы чуть дрожат, — чтобы снова поймать его взгляд, чтобы снова заглянуть в бездну, которая так давно его поглотила. Хуа Чэн целует его запястья и костяшки и улыбается, уводя всё глубже и дальше. Будущее пестрит серебряными отблесками бабочек. Когда вода остывает, Се Ляня обтирают махровым полотенцем, которое льнёт к телу облаком. Ощущение тепла и нежности каждый раз ловит его врасплох — сколько бы ни приучал Хуа Чэн его к позолоте, всё равно кажется, что всё через секунду исчезнет. Но чем крепче его держат чужие руки, чем осторожнее обтирают спину с острыми лопатками, тем легче верится — не уйдёт, не пропадёт, не сломается. — Хочешь нарядиться к празднику? — Хуа Чэн, мягко оглаживая его плечи, переходит на шёпот. В этом нет ни игривости, ни жажды — только трепет перед божеством. Се Лянь представляет на себе ханьфу из множества слоёв, высокую причёску и золотую заколку — и видит Наследного принца Сяньлэ. Мусорный бог совсем другой. Ему простые белые одежды и доули — это ощущается единственно правильным, сколько бы лет ни прошло. Это его путь. Он качает головой, и Хуа Чэн только улыбается. Бог войны для него в любой одежде невероятно красив. Ему вкуснейший виноград из рук демона и десерты на золотых тарелках. Ему мягкие подушки и беседка, увитая цветами. Ему… весь необъятно прекрасный мир. — Я тебе, конечно, верю, мой милый Сань Лан, — Се Лянь смеётся, чувствуя как цепкие пальцы завязывают тканевую ленту на затылке, — и верю, что ты можешь всё, но целый мир? — Скоро ты всё увидишь и поймёшь, — загадочно хмыкает в ответ Хуа Чэн. — Обещаю, ты не останешься разочарованным. — Разве ты можешь разочаровать меня? Вопрос Се Ляня остаётся без ответа — его только берут мягко под локоть, чтобы перемещение с помощью игральных костей прошло тихо и безболезненно. Трава под ногами сменяется шероховатым камнем, и Се Лянь от неожиданности теряет равновесие. Рядом как и всегда оказывается крепкое плечо его Сань Лана. — Подарок уже перед тобой, Ваше Высочество. Лёгким движением руки Хуа Чэн сдёргивает чёрную повязку с его глаз — и все слова оборачиваются восхищённым вздохом. Перед ними за грядой камней тянется тонкая лента песчаного берега, которую лижут острые белёсые языки моря. И посреди бескрайнего синего полотна — огромный корабль о красных парусах. — Согласишься отправиться со мной на край света? Се Лянь притягивает Хуа Чэна ближе, чтобы оставить нежный поцелуй на его скуле и прошептать на ухо: — С тобой, мой милый, даже за его край. Когда корабль плавно отходит от берега, медовые отблески закатного солнца падают на их сцепленные руки.