Не закончены

— С вами мои отношения закончены. — Хорошо. — А у вас лицо, как будто… ©

— Да не могу я, — орет Антон, — стесняюсь я, понимаешь? — Ну чего ты… ну чего ты, — увещевает Арс. — Ну давай, иди сюда. Залезай. Вот так, да, давай. Прекрасно, волшебно. Так не стыдно? Чего тут стыдиться-то? ** Антон давно понял, что орать — очень помогает в жизни, еще старшеклассником, тонким-звонким (эту фразу подцепил из интернета Димка, которому самому в ту пору до тонкости было далеко, но подъебать он был готов всегда). Тонким и пиздец неуверенным в себе. И дальше, студентом, когда с нахальством стало получше, но косых взглядов ловил еще много. Он просто сообразил, что если брать ситуацию в свои руки и начинать ей руководить, то можно быстренько посшибать с себя эти самые взгляды, или даже заменить их на какие получше. Ну а как лучше всего начинать руководить — ором, конечно. Благо легкие были как лапы у щенка дога, с самого начала огромные. Вот он и орал, не замечая сам, как из костлявого и смазливого превращается уже в плечистого, заросшего щетиной. И можно было бы и не орать уж столько, и так смотрели в рот. Но привычка осталась. Орать, однако, помогало не во всех ситуациях. — Что, за доставку еще отдельные деньги надо платить?.. Тогда не надо, спасибо. Когда-нибудь, когда-нибудь такие вещи перестанут иметь для него значение. Он закрывал меню пиццерии и прикидывал, какой ближайший магаз еще открыт. А то, что щеки горели — пофиг. Оператор же его не видел. В Москве сначала было очень тяжело. Поз помогал, но ему и самому приходилось несладко — в большом городе не было ощущения почвы под ногами. Все могло возникнуть и рухнуть в один момент, а еще они почти никого не знали. Стас тоже больше делал вид, что ориентируется в обстановке. Почти все, с кем они встречались, были новыми людьми, непонятной территорией. Антон хорохорился, и на сборах, съемках и вечеринках вел себя так, что его запоминали, но потом мог часами просиживать в запертой комнате, утонув в капюшоне толстовки, залипнув в сериальчик и превращаясь в элемент мебели. Так он отгораживался от всего, и в первую очередь — от своей головы. От этого «не взлечу — что у меня тогда? Диплом экономического? Не хочу, не хочу»… К тому же шестеро у них быстро превратилось в четверо. И никто не гарантировал ничего — лично для Антона. — Как ты будешь дальше жить-то там? — Мам, ну что ты со мной, как с ребенком? — Антош, может быть, поищем тебе что-то другое? На всякий случай, ну, запасной вариант… Мама беспокоилась, наверное, больше него. У него еще не было ощущения, что время ограничено. От этой ее заботы он пиздец как раздражался. Она его любила, но не понимала, вот в этом — не понимала, вокруг нее сроду ни одного человека не было с такими увлечениями. Сцена, шоубизнес, телек — что?.. А как же контора, стабильная зарплата, пятидневка и поездка на дачу, как награда, на выходные? С непривычки Антон скучал по дому, но моменты, когда он в очередной раз после приезда прощался с домашними и садился обратно в поезд на Москву, они были для него — как прыгнуть с парашютом. Ррраз, свободное падение, наконец-то. Кайфово. Они с Димкой, были, конечно, особняком. Жили поначалу со Стасом и Андрюхой, спали по соседним диванам одной квартиры, которую снимал им канал. Все там было засрано, засыпано носками и окурками, вечно включенная приставка, вечное ворчание Димы, что все жрут, а ему нельзя, диета. Арсений с Серегой были им тогда как инопланетяне. Серега был невозможно упертым. Решит, что ему что-то не нравится, и точка. Переубедить его — вот в тот самый момент — невозможно. Скривит рожу, губы подожмет, и глаза еще закатит в самый череп. Но то же у него было и с «нравится». Если уж он кого-то брал под свое крыло, то полностью. Они с Позом зашли Сереге далеко не с первых дней. Иногда казалось, что дальше ругаться уже невозможно, и надо просто бросать всю эту бодягу и разъезжаться. Нервы от того, что они выкладывались на съемках, как древнеримские рабы, а им приходил отказ за отказом, не помогали. — Да вы тупые, что ли, — орал Серега. Антон старался не воспринимать, как личное. Сереге было уже за тридцать, а жизнь все никак не начиналась. Он мутил какие-то другие проекты, стройки, бизнесы, на съемках иногда засыпал в перерывах на диванчиках. Потом стало легче. И если душевных бесед поначалу не было, ощущение уюта от Сереги, сменившего гнев на милость, позволило немножко примириться с соленой водой океана, куда их закинуло без жабр. Серега сотворял чаек из воздуха, Серега всегда находил какие-то местечки, где можно было почилить, Серега договаривался с людьми и первым шел на контакт с теми, с кем даже непонятно было, что надо идти на этот самый контакт — но заканчивалось тем, что они попадали в вип-залы, получали проходки в закулисье, и даже охранники совершенно незнакомых звезд узнавали Сереженьку и что-то там с ним перетирали, когда выдавалась свободная минута. При этом он не пил, и когда в чьей-нибудь квартире начиналось очередное непотребство, закатывал глаза и сваливал в закат — если не начинал знакомиться с телочками. Сваливал, кстати, без злобы. Настоящего зла в нем не было. На некоторых людей, даже добрых с виду, надавишь — и там холод проступит, начинка ледяная. А на Серегу, такого смурного да глаза закатившего, нажмешь — и там крем сливочный, варенье малиновое. Но это если ты ему нравишься, конечно. А так-то можно и пизды получить. С Арсением история была другая. Сначала Антон его боялся. Ну, не совсем боялся, но вообще не понимал, с какой стороны к нему подкатывать, и надо ли. Потому что Арс мог в один момент быть вроде как Димка — расслабленный такой тип, в очках и с энциклопедией советской в голове — а потом вдруг как стрельнет в тебя глазами своими санкционными, непотребными, как ухмыльнется, да как скажет что-то такое, от чего щеки начинают гореть сами собой, и ты только сидишь, да моргаешь. А потом до тебя доходит. И ты ржешь. Потому что смешно сказал ведь — где, как в голове у него маршрут проложился до этой шутки. А Арс-то уже дальше поехал. В углу притиснулся к какой-нибудь телочке случайной. И вроде без пошлости, без лапания какого-то неприятного, без особого предисловия даже подкатил, но почему-то вот только что он был здесь, а вот уже он там, и она почти у него на коленях, и тонет она там явно, тонет безвозвратно. Все бы это еще ничего, не боязно. Но уровень у него был другой. Не его, Антона, уровень. Взрослый, на восемь лет старше, незнакомая степь. Умный. Насмешливый. Очень отгороженный от всех них, на самом деле, кроме Сереги. Вот у него, Антона, только и было, что засранная квартира с окурками, мамины звонки в телефоне и безумные надежды на будущее. А у Арса была целая жизнь, от которой видно было хорошо если верхний краешек. ** Антон потом пытался сопоставить хронологию, сконнектить идею всех этих телочек у Арса на коленях с идеей Алены и Кьяры, но так ни хрена и не понял. Арс был белым пятном на карте кто, с кем и почему. Но Дима как-то рассказывал про Савину, и Арс произнес нечто про магазин детской одежды, что не успеешь оглянуться, как все уже мало, и надо новое покупать, чем поразил Антона в самое сердце. Представить себе Арса, выбирающего ползунки, он не мог, но ведь это было?.. Было?.. ** Боязливо к нему относиться Антон перестал, когда понял, что Арс совсем не пытается никого пугать. Запутать, может быть, да. Но он был, при всей своей скрытности, чутким. Антон таких только женщин раньше видел. Как антонова мама, Арс не выносил, когда кому-то было плохо. И юмор его поэтому никогда не бил поддых (ему даже приходилось напрягаться и заставлять себя оскорблять других, когда это было нужно, через силу). Может быть, конечно, это был просто признак взрослости. — Ну вот что ты с ним нянчишься, — не выдерживает, как-то, Антон, когда Арс терпеливо показывает Сереге, как правильно сделать трюк, который у него уже триста лет не получается. — Ну жалко же этого инвалида, — отвечает Арс, — перед девочками стыдно. — Девочками… Напомни, каким таким девочкам надо, чтобы Матвиенко перед ними лебедя изображал? — Во-первых, это не лебедь. Это, — Арс произносит какое-то азиатское название, которое Антон тут же забывает. — Ну и нахера это кому? Арс задумчиво смотрит на Серегу, который опять упал. — Невозможно поверить, что этот человек выигрывал какие-то бальные конкурсы, — говорит он. Серега с пола возмущается и уже не пытается встать, выдохся. Арс, поддернув брюки, садится на пол рядом. — Понимаешь, — говорит он уже Антону, глядя на него снизу вверх, — нас так учили в театральной труппе. Мы одна команда, и мы или вместе плывем, или вместе идем ко дну. Шеф говорил — если ты будешь изображать из себя главную приму, а остальные в это время попадают на сцене на пол, то и ты без поддержки просто упадешь за ними следом. А если не упадешь, то зрителям все равно будет неинтересно на одного тебя смотреть. — Арс гладит Сережу по бедру, тот недовольно отпихивается. — Кроме того, когда-то Серега меня учил шутить, представляешь? — Я так и знал, что все твое рыцарство — дешевый расчет, — Серега переворачивается на живот. Так он похож на небольшого крокодила. — Конечно, — соглашается Арс, — а еще ты мне сотку должен. Вставай. Давай-ка еще пробуй. — Пошел ты, — но Серега уже поднимается и принимает снова их непонятную стартовую позу. Антон качает головой и идет курить. В чем-то он завидует, только не очень понятно, кому. ** Когда Антон с ним разговаривает — наедине, конечно — у него крышу срывает. И даже не то, что в хорошем смысле. Реально — он себя не контролирует. А всегда ведь смотрел на истерики женские в кино или в натуре — и думал — ну что бы он сам такое позволил нести своему рту, настолько барьер мозг-глотка убирал, да никогда! Никогда в жизни. Но Арс как будто подходил к нему и первое, что делал, это какой-то колпачок снимал незаметно. И Антона прорывало. — Ну че ты меня… Думаешь… думаешь… — он запинается о собственные слова, как второклашка, — думаешь, деревенского простачка такого охмурил, да? Мистер питерская загадочность, графское величество! Повелась крестьяночка на барина? Наивный Шаст, святая простота, ща похлопаю по коленке, и он прибежит с высунутым языком, ага? Да не трогай ты меня… — Ну какой же из тебя простой, — бормочет ему Арс куда-то в ключицу, и у Антона плывет перед глазами, — таких простых поищи еще… ** Одной удалось все-таки объяснить им нормально — ну так, более-менее — почему не надо гнать на шипперство и всю прочую пропаганду запрещенного в российской федерации. В гримерке после концерта, это был какой-то маленький город, и они были не очень еще заебанные. Ну то есть кому — им. Димка-то пропустил все мимо ушей, потому что его эта тема — так, чтобы искренне — не интересовала. А настолько, насколько он в ней все-таки понимал, ему хватало своего дзена. Срывался иногда, конечно, но на минималках. Злился, в основном, Серега, и еще Арсений почему-то дергался иногда. Причем непредсказуемо, то нормально подыгрывал, то нет. Антон предполагал, что просто слишком сильно било по ушам, когда звучало ну совсем уж из каждого чайника. — Ну и что ты с ней сделал? — Я ее заблокировал. — Ее и еще пятьдесят других. — Пусть так, — холодно соглашался Арс. Антона тема скорее смешила. В родном Воронеже с культурными понятиями все было сложно, в одном углу двора могли затирать за философию профессорские сыночки, а в другом пиздить какого-нибудь неудачливого старшеклассника за слишком красные ботинки. Особенно если этот условный двор — два разных берега. Ну и казалось бы, что тут смешного, но левобережному Антону настолько была непредставима любая тема гейства — относительно себя — в реальной жизни, и настолько при этом часто шутил он про это сам (и все остальные вокруг него на сцене), что ему и в голову не приходило возмущаться всерьез. Его огорчали письма ненормальных, которые хотели от него спермы, чтобы завести детей, или желали смерти каким-нибудь гостьям шоу. А больше всего его выносили откровенно стремные письма от самых что ни на есть малолеток, из серии, товарищ майор, да ей двенадцать лет, но она сама это побрила, сфоткала и прислала, ей-богу. Тыща же комментариев про засоси-ка Арса — да хрен бы с ними. Пока смешно — смейся, не смешно стало — выключи. Ему чаще бывало смешно. Пока к нему не лезли с этим лично. Вживую он быстро от этих шуток уставал, потому что сто разных реакций не изобретешь. А на экранах телефонов — да пусть хоть пальцы сломают печатать чушь. По Сереге же эта тема проезжалась как-то иначе, его прямо колотило порой от злости. Психотерапевт бы разобрался, но Антон-то не был психотерапевтом. Попадались, правда иногда ему какие-то странные фотки с вечеринок чужой юности, где Арс своей линией челюсти мог бы потягаться с молодым Хиддлстоном, а тонкий еще и очень чернявый Серега льнул к нему, странно улыбаясь. Но Антон ничего об этом не спрашивал. Себе дороже. Так что Серега продолжал злиться на стримах, не желал слушать никаких объяснений и вопил, что ему никогда в жизни не понять, нахера это кому-то надо. Что это может быть надо только больным. И казалось, что его не переломишь. Какой-то телочке удалось, однако, разок достучаться и до Сереги. Антон тогда сидел в соседнем помещении, тупил в телефон, но ему было все слышно. Поз был там же, но молчал, а Арса уже не было. Зависал где-то в своей, арсовой, вселенной. Может, секс вчетвером оттачивал, а может, ползунки выбирал. — Ну ты представь, — говорила телочка, — Анджелина Джоли и Шэрон Стоун. — Шэрон Стоун шестьдесят лет, — язвил Серега, — давай королеву Елизавету еще представим. — Ну ладно, ладно, не кипешуй. Ну — Анджелина Джоли и Адриана Лима. — И че? — Ну прикинь ты кино с ними смотришь, или там шоу какое-нибудь. И они типа заигрывают друг с другом. Возникла пауза и было слышно, как Серега ерзает там недовольно. — Ну а мне-то че! Ну — поржу. — Не, ну все-таки это хот, понимаешь. Фантазия. Снова ерзанье и сопение. — Ну я не буду им в лицо орать, чтобы они трахались там на столе у ведущего! — Это все да, — отвечала девица, умная попалась, — тут я с тобой согласна. Но на порнушку с похожими актрисами подрочил бы после этого? Ну так, если б случайно включил. — Бля, — закончил разговор Серега. Но для него и это уже было много. ** Боязливо к нему относиться Антон перестает быстро, но и как следует понимать его не начинает. Арс — квинтэссенция выражения «закрытая книга». Закрытая книга, но с сотней постов и фотографий в минуту. «Нарциссическое расстройство личности», — писали в комментариях особо одаренные. Но Арс не был сдвинут именно на себе, нет, это было что-то другое. Логично было бы предположить, что ему просто хотелось внимания, но открытых проявлений симпатии он при этом не признавал. Это просто поражает, на самом деле. Раз за разом на всевозможных тусовках они наблюдают картину, когда Арс начинает свой сшибающий жертву с ног процесс заигрывания, получает от нее явный ответ, и тут же теряет интерес. Чего ему, вообще, надо, понять просто невозможно. Поэтому когда он осознает, что Арс, похоже, последнее время смотрит на него чаще, чем на кого-либо еще, он просто впадает в ступор. И временно ставит этот факт в игнор. ** На самом деле Антона не так напрягают шипперы еще по одной причине. Картинка, которую девчонки видят — он, Арс, то, как они взаимодействуют — это настолько далеко от истины, что реально можно представлять Джоли и Лиму с таким же успехом. За картонных героев обижаться или переживать смысла нет, их же не существует. Антона больше волнует то, что у него полгода уже не было, и он реально перестал понимать, как это — склеить кого-то. Мало того, что он реально стесняется дольше, чем у девушек хватает терпения ждать. Так он все время еще затрахан съемками. Даже нервничать не успевает, все время в образе, то дороги, то сцена, то встречи с кем-то, кто что-то там решает. По-хорошему пора бы как раз из-за картонных (артонных! три ха-ха) героев и напрячься, потому что картон уже почти прирос к лицу, и чего доброго скоро он упадет на колени и признается Арсу в любви, потому что этого, кажется, от него ждут, или что там нужно сделать? Не, не. Стоп. В другом мире, в другой эпохе, все бы подумали что-нибудь про Оксану. Ну телочка, хорошенькая, которая ездит с ними всюду, с толпой парней. Минимум с одним должна была бы замутить. В начале ей даже кто-то говорил про это, что, мол, не опасаешься ли за свою репутацию и все такое. Как далеки были эти советчики от современных реалий! Вместо Оксаны с ними с таким же успехом мог ездить Дед Мороз. Она могла блузку стащить на камеру посреди автобуса. Все равно в этот момент все бы смотрели только на то, насколько ревнивый взгляд Антон кинул на Арса. В последнее время им было совершенно не до блузок и не до взглядов. С одной стороны, им наконец-то поперло. Стало не так страшно за будущее, за планы, за деньги. Каждое следующее шоу уже не ожидалось как потенциальный провал. Внутри теплилось радостное «ок, ок, мы тянем, ребята, оп, не сбавлять темп». — Мам, я тебе перечислил там, на бабушкино лекарство. — Антош, это было необязательно, котик. Спасибо. С другой стороны, именно от этого непрекращающегося марафона они ужасно устали, и сердце требует отдушины. Сегодня одному Антону оставаться не хочется. Не настолько же он устал, чтобы не потащиться на очередную квартиру к кому-то там и не осесть на большой кожаный пуф с холодной бутылкой в руке. Вокруг ор и веселье. Это не квартира даже, а что-то типа лофта, двухуровнего, которые сдают в зданиях бывших фабрик, перестроенных под вот такое. Сдают долбоебам вроде них, около-интеллигентским тусовкам. Иногда такие вечеринки — способ познакомиться с нужными людьми, войти в контакт, немножко укрепить свои перспективы. Но тут, кажется, в основном свой круг, ребята уровня коллег и какие-то их приведенные плюсом знакомые. День рождения, что ли, у жены режиссера того лысого с тнт? Антон не помнит точно, как ее зовут. Но тут все, типа, свои, хоть их и человек сорок, и не все друг друга знают. Музыка играет, но не долбит. Можно расслабиться, выпить пива, и если неохота долго сидеть, поехать домой. Антон не уезжает. Что-то у него свербит, то ли в башке, то ли в животе, и Серега лаконично обрисовал бы сие удивительное чувство как «недоеб», но фиг знает, на самом деле, что это. Ехать домой, короче говоря, не хочется. Поз-то конечно дома, с дочкой и женой тусит. Серега уже тоже куда-то делся, видно опять скучно стало от пьянки и девицы не нашлось заинтересовавшейся. Стаса тоже нет. А вот Арс тут как тут. Можно понаблюдать за его поведением в естественной среде, вот так, со второго уровня лофта, очень хорошо видно. Антон комментирует внутри себя голосом Дроздова. «Посмотрим, как самец привлекает самку. Какие улыбки, какие взмахи ресниц! Очевидно, его приемы ей понравились, и вот она уже продвигается к своему избраннику. Период ухаживания у этого экземпляра недолог, все так предсказуемо, но приглядимся! Самец начинает говорить ей что-то на ухо». Он хихикает. Выпил он уже порядком, и тот факт, что пялиться на других людей в упор неприлично, перестает иметь значение. Арсений что-то изображает руками, вьется по дивану по своему обыкновению. Девица из тихоньких, темненьких, что ему и нравятся обычно — сидела до того в углу, но теперь заливается, трогает его за запястье, поводит плечом — щекотно, типа — ой, ну только сеновала им не хватает. Арс, Арс. Долбаная интеллигенция. «Ты представляешь, — говорил Стас пару дней назад, — он мне вчера полчаса рассказывал что-то про раннеафриканское христианство. Я сначала ни хера не понял, зачем. Но мне было неудобно его осадить, так он горел. Прикольные, говорит там сценки из библии, нарисованы как в комиксах. А потом пошел по векам, шестнадцатый, семнадцатый, иконы, кресты, ритуальные зонты, я чуть не охренел там. Но интересно, чертяка, шпарит, мог бы в экскурсоводы идти». Девице сейчас он не про комиксы и уж точно не про библию втирает. Серебряный язычок, блядь. Может быть, от этой он и не сбежит по итогу. Ведь не каждый раз же он сбегает. Что же он там ей несет? Выглядит, по крайней мере, все это красиво. Арс всегда как на сцене театра. Что заставляет Антона подняться на ноги и двинуться на первый уровень, он и сам не знает, но он приземляется с другой стороны дивана от Арса, заставляя его удивленно обернуться. А удивить Арса получается редко. Девица тоже смотрит, но Антону плевать — почему-то ему кажется, что все это выходит как ну очень смешная шутка: — Ну и что ты ей там говоришь-то такое? Взгляд Арса нечитаем, но реакция у него ровно такая, как и предполагается во время удачной сценки — он поворачивается к Антону уже всем корпусом. — А я все жду, когда ты спросишь, — мурлычет он. Это их, обычное, персонаж с неопределенным полом и гиперсексуальностью, на заднем фоне тут должен закатить глаза Серега и подбодрить насмешливо Поз. Но их нет. Антон, вероятно, выглядит, как рыба, вытащенная из воды. Арс не передает ему ход. — Давай я и тебе такое скажу, — продолжает он. Антону полагается заорать и отъехать по дивану подальше от всего этого безобразия, но он не успевает — Арс уже у самого уха, и… ** Они сидят вдвоем на кухне, и Антону очень хорошо. Димка как кусочек родного Воронежа, что могло бы быть нелепо — не так уж тесно они дружили там, но здесь, в большой стремной Москве, стали просто роднее родных. И вот они сидят, за окном темно, завтра не надо рано вставать, торопиться некуда, у Димки есть время тоже, жена с ребенком за городом на выходные. — Я знаешь, чего не понимаю, — говорит Антон, — вот что у него в голове. — Это про Арсения Сергеевича, конечно? — Да хватит тебе подъебывать. — Ну ты ж не говоришь, про кого ты, — фирменный тон «давай без пиздежа». Антон воспроизводит мысленно последние пять минут разговора. Действительно, об Арсе речи не было. Выпили они всего по пивасу, фигня, но они — о редкость — снова вымотаны после съемок в ноль. Такое первозданное, рваное состояние, когда нет сил на притворство ни на каком уровне. — Ну про него, да, — он пытается подобрать слова, — вот Серега мне понятен. Со всеми его приколами. Пашка мне понятен. Стас. Окси. Ты мне понятен. — Ага, я такой простой человек, двумерный даже… — Да заткнись ты. Я когда с тобой говорю, я чувствую коннект. Да, ты старше меня, да, у тебя семья и все такое, и все равно, я знаю, что вот ты сейчас скажешь. А если даже и не знаю, то когда скажешь, то пойму, почему ты это сказал. Сечешь? — Нет, — диминой брови, как обычно, можно дать отдельного Оскара. — Все ты сечешь. О чем и речь. А Арс он, сука, ну. Чего его не спроси — он вроде тебе и ответит, но… — Но ни хера не ответит. — Именно. И мы ж уже, ну, огонь и воду прошли все вместе. Но он все как будто… ну да, с другой планеты. Понимаешь? Мы говорим об одном и том же вроде, но на его языке это всегда все что-то другое означает. — Ну. — Ну что «ну»? Ну как так-то? Димка вздыхает и принимается ковырять этикетку на бутылке. — Я понять не могу — тебе-то оно зачем? Чего ты так волнуешься-то, Тош? — Я не волнуюсь, — он обиженно откидывается на спинку стула. Он, правда, не может объяснить. Но это что-то царапает, как загадка в квесте, которую надо обязательно разгадать, иначе текущая игра бессмысленна. Поз не осуждает. Он, вообще, на самом деле, наверное, самый спокойный человек в мире. Когда дело не касается Спартака, разумеется. Ну и иногда — Сереги. ** Антону никогда не нравились мужчины. Все они уроды — волосы всюду, бородатые, потные, грузные, большеногие, костистые — как это вообще может кому-то нравиться, удивительно. В этих его шутках на интервью почти нет составляющей шутки. В последнее время, когда взгляд Арса, снова и снова, останавливается на нем, его начинает прошибать будто шокером, а уж кому, как не ему, знать, каково это. Удар. Он не думает о том, какая у Арса где щетина. Удар. Он не думает о том, что у него между ног. Удар. Он не думает о том, жесткие у мужиков губы или нет. Он думает о том, что тоже не сразу может отвести взгляд. Его потряхивает, ему жарко, ему плохо, ему хорошо. Он не знает, как давно это началось. Он не знает, как это объяснить. Он не хочет это объяснять. ** Из того, что они импровизируют, в камеры и к зрителям попадает от силы процентов сорок. Они много разминаются, учатся, подгоняются друг к другу. Это тяжелый труд. Они давно говорили, что КВН не заслуживает своего названия, никакой находчивости там нет, все ж по сценарию. Находчивость — чисто фишка импровизации. Чтобы классно импровизировать, нужно не только весело и быстро шутить самому, а еще и просчитывать все возможные ходы партнеров. Для этого их надо хорошо знать. Помимо, собственно, тренировочных раундов, на сцене и саундчеках, они пытаются как-то разнообразить процесс. Пьянки, это, конечно хорошо, но поездки — лучше. Помимо этого на общих тусовках Оксана выдумывает им игры, но всякие дикситы и, упаси бог, шарады, им совсем не заходят. Серега орет, что он взрослый, напоминает, что он и так почти свалил перед тем, как их пилот все-таки одобрили. Дима поддакивает, что он и дома с дочкой наигрывается. А тут дайте ему фифу, фифу, больше ничего не надо! Сам Антон вообще-то не против игр, но ему лень проявлять инициативу. Арс во всех играх играет, как бог, поэтому с ним жалко, что пропадает материал. Тоже проблема. Они обсуждают, что надо бы сделать шоу на четверых, где они за одним столом во что-нибудь играют. Но технически как это сделать интересным, пока непонятно. За настольными играми трудно следить в ютубном видео. В итоге они, как правило, просто тусуются вместе, иногда лениво подхватывая идеи Окси или Стаса вроде «закончите строчку песни» или «если бы ты был животным, то каким». Оно еще и во влоги или стримы иногда залетает, так что кругом польза. Периодически к ним кто-нибудь прибивается. Пашка — очень редко, но бывает. Кажется, школьный учитель русского языка и литературы тоже считает, что знать друг друга получше полезно для коллективного духа. Специально он никуда не поедет, но если тусовка где-то вокруг съемок… — Если бы вы на один день могли поменяться с кем-то телами, то с кем? — С Криштиану Роналду, — автоматически выдает Антон, и когда все начинают ржать, пунцовеет. — На день! На день! Вечером сбегу! — Ну матч тогда Криштиану бы продул, — миролюбиво уводит тему Серега. Иначе сейчас началось бы. — Я бы вот с Арсом поменялся, — говорит задумчиво Поз, — даже не поменялся, а посидел бы там на задворках его мозга, позырить, че он делает, когда мы не видим. — А я бы с женой Лехи Щербакова, — отвечает ему в тон мечтательно Арс, — пока Поз у меня в голове будет зырить. — Чего? — ржет Окси. Ну Арс просто… как всегда. Антон мотает головой, не зная, плакать ему или смеяться. — А я его понимаю, — говорит Пашка. У Пашки вообще никогда ни с чем проблем нет, ему бы в Сан-Франциско жить, или в Амстердаме, — вы видели, сколько Леха про нее талдычит? Больше, чем я про Лясю. Там еще такая история романтичная, нормальная… — Нормальная, — передразнивает Серега, — оральная. Антон не понимает, на что намек, но судя по ржачу окружающих, все в курсе чего-то там такого, о чем он, как обычно, не знает. — Ничего ты не понимаешь, дурак, — машет рукой Пашка, делая серьезное лицо, которое, как известно, у Пашки означает подъеб крайней степени, — он ее много лет добивался, со школы, вы представляете, что у них там было в первую ночь? Арсений-то шарит… — Ну фу! — орет Антон. Все снова ржут. Арс смеется заодно с окружающими, прикрывая рот (значит — правда смешно), и тема вновь меняется. ** Есть такая штука, которая замеряет в телефоне, сколько времени ты просидел в каком приложении и сколько, вообще, проебал времени в интернет. Если бы такую штуку вставили Антону в мозг, то в последние дни она бы была на красной отметке и истерила бы «Арс, Арс, перебор, опасно для функционирования организма, остановись, Антон». Антон загоняется всегда и по поводу всего. Он мнительный, тормозной даже, ему труднее всех решиться на авантюры, особенно на трезвую. Но еще он очень юн, в нем горит адреналин, и в последнее время он уже не выдерживает справляться один со всей двусмысленностью происходящего. И когда Арс, просверливший в нем на этих съемках взглядом уже, наверное, настоящую дыру, зовет его остаться в студии и немножко порепетировать, когда все уйдут, он не уезжает домой. Он не отказывается. Он не задает вопросов. Сердце его заходится, как бешеное. Он ничего не понимает и понимает все. Он остается. ** — Ну, — говорит Арс, он держит его двумя руками за плечи, но из-за разницы в росте не может получить свое. — Губы дай мне… — как будто так вообще нормальные люди говорят. Арс — ненормальный. А Антон — дерево несгибаемое, столб фонарный. — Не дождешься, — он задирает подбородок, смотрит в потолок. Вот не получит Арс, не получит, почему всегда он считает, что все будет у его ног, хрен ему… Но что бы Антону не отойти? Отпихнуться, руки арсовы с себя скинуть. Любому дураку тут все понятно. Он никуда не уходит. — Ладно, — бормочет Арс, утыкаясь ему тогда в шею, — осел ты упрямый. — До шеи он достает хорошо, слишком хорошо, и у Антона все совсем уплывает, и ноги становятся ватными. Он вроде не принимает никаких решений, но через секунду они уже целуются, быстро, безвозвратно, и внутри у Антона все кричит, «что ты делаешь, что ты делаешь», но он не может остановиться. ** — Что у тебя с Серегой-то было? — спрашивает он, и пугается сам своего вопроса. Арс смотрит непроницаемо. Буравит своим этим взглядом, так, что чувствуешь себя круглым дураком и девицей на выданье одновременно. Молчит. Потом, наконец, соизволяет открыть рот. — Это ты ревнуешь? — Да я, блядь, уебу сейчас тебе! — Антон зло откидывается назад и принимается крутить кольца. Дурацкий невроз. Ну как с ним вообще можно разговаривать. Они в Арсовой квартире. Тут все Антону незнакомо. Он никогда не понимал Питер так, как его понимают влюбленные в этот город. Но квартира эта ему нравится. В ней полно старых красивых вещей, пластинок, книг, непонятных афиш и плакатов в рамках. В ней совсем нет фотографий. Арс садится к нему, прижимается ко всему его боку, как кошка. Нащупывает пальцы. Принимается перебирать тоже кольца, легонько. Черт, ну вот что у Арса внутри, что он, не человек? Почему Антону от его простых движений — как будто его засунули внутрь сабвуфера и врубили басы? — Не надо тебе про это думать, — тихо говорит Арс. Антон кусает губу, глядит на него искоса. Арс тоже смотрит на его лицо, но не в глаза, а так, как будто изучает все его черты по одной. Антон пытается представить, что он видит. Зачем Арс с ним сейчас. Сейчас и вообще. — Мне уехать сейчас нужно будет, — говорит Арс. Как бьет наотмашь — сам не замечая, конечно. — Я понять не могу тебя, — отвечает Антон. — Я тебя не понимаю. — Я вернусь вечером. Обещаю. Антон смотрит на то, как Арс уходит — зашнуровывает ботинки, ищет свою куртку за сто мильонов тысяч неизвестного Антону бренда. Потом дверь захлопывается, а Антон остается сидеть. ** — Мы с тобой как суши, — бормочет Арс. — Это еще почему? — Тебя нельзя кормить рисом, меня — рыбой. — И что? — его логика, наверное, будет удивлять Антона до гроба. Или, как сказал бы Арс, до смертного одра. — И ничего… Иди сюда. ** Антон учится столько, сколько никогда не учился в универе и, вообще, наверное, в своей жизни. Чтобы въехать в мир юмора, ему в свое время оказалось достаточно всего лишь сжать зубы и перебороть стеснительность. Но вот чтобы в этом мире задержаться… Люди думают, что он уверен в себе. Он просто научился очень хорошо — даже не врать, а жить той маской, которую нацепляет. И подставляться раз за разом под удар, просто чтобы выяснить, что любой удар можно пережить. Тактика работает на ура. Иногда ему кажется, что никто уже не может сказать ему ничего, чтобы что-нибудь внутри дрогнуло. Это не мешает ему умирать перед каждым выходом на сцену. Потому что он не боится своих коллег, не боится ребят с других передач. Но он боится зрителей. Стэндап — это, если раскопать под корень, такие же неувереннные странные ребята, как он сам. Бояться их глупо. А вот зрители — это страшное чудовище, от которого зависит все. Гребаная Бэль в замке пытается сделать все, чтобы чудовище ее не сожрало. Он закрывается от него капюшонами, козырьками кепок, очками. Он натягивает рукава на руки, утапливает сгорбленную спину в толстовке. Он не может казаться меньше, это невозможно с его ростом, но он делает все, чтобы закрыться — отвалите, я захожу в автобус, я курю, я тыкаю в телефон, меня нет. Но когда чудовище его хвалит… Аплодисменты и смех, смех и аплодисменты. Божественный свет льется с небес прямо в него, в его обращенное к восторженной аудитории лицо. Все раскрашивается небывалыми красками. Это круче кокаина. Это ощутимее водки. Это нужнее секса. Но это все-таки не сильнее, чем… ** — Цепочки мои тебя бесят? — уточняет Антон и смеется. — Ужасно. — Арс перетекает к нему на колени, лезет обеими руками под ткань, — терпеть их не могу, — тянет вверх, ворот взлохмачивает Антону волосы, футболка летит на пол. Антон тянется назад расстегнуть замочки, — Оставь, не снимай. Потом трудно объяснить следы на шее, красные зубчики, которые можно незаметно нажимать, обдает болью. Чуть-чуть. Потому что сразу флешбэк — как тянет, дергает к себе. Горячая кожа. Терпко, хорошо. — Ты очень красивый, — почти шепчет Арс. Они уже в кровати. Он бросает антоновы цепочки и тянется уже к волосам, у него какой-то сдвиг на этом. Антон несмело трогает его в ответ. По скуле, по бедру, потом между. Он не привык. Но ему можно, можно. Все можно. Потом он весь день в нелюбимой водолазке, с которой даже бирка не была срезана, но вариантов нет. ** — Ну объясни мне, почему ты никогда, на хуй, на вопрос не можешь ответить нормально, ни на один? Он думает, что Арс будет долго медлить, прикидывать, как выкрутиться и тут. Но он не прав, Арс отвечает почти сразу, серьезным своим низким голосом. — Ты думаешь, что я нарочно так делаю. А я — да, я делаю нарочно. Но не потому, почему ты думаешь. Я, когда меня врасплох застают, пытаюсь ответить не на то, о чем меня спрашивают, а на то — зачем. Антон смотрит на него неверящим взглядом. — Да ты что думаешь, блядь, что стало понятнее, что ли? Арс пожимает плечами и поднимает руки в примирительном жесте. Но Антон не хочет мириться. — И ты сейчас сделал именно это. Опять, блядь. Арс морщится. — Тош, я тебе давно хочу сказать. — Чего еще? — Ты можешь поменьше матом ругаться? — Не могу, — отрезает Антон и мотает головой для верности. Но Арс добился своего — с темы они слезают. ** — Охуеть просто. Просто о-ху-еть. Антон стоит посреди кухни и чувствует себя полнейшим идиотом. У него на шее засос, кривой, красный, качественный — никакая тоналка не справится, привет гримерам. У него жопа, блядь, болит. Ему даже стоять не очень удобно, не то что сидеть. И вот он торчит, верная наложница, блядь, в халатике, ладно, нет, в штанах, но все равно — на кухне, утром, яичницу делает этому мудаку. Не себе, нет, он утром только если булочку какую может в себя запихнуть. А господину графу подавай на завтрак полноценное блюдо. Интернетик вот типа решил открыть, пока масло разогревается на сковородке. И схватил сначала телефон Арса, ну, можно даже сказать, случайно. Заблоченный. Но там смска на экране. От контакта с прекрасным названием. Арс из соседней комнаты не отвечает, и Антон все-таки садится на стул, болезненно морщась. Хрень в том, что они у Антона, и уходить из своего дома вроде как глупо. Хотя сейчас хочется уйти, куда глаза глядят, еще желательно швырнув в окно все вещи этого мудака и его самого схватить за грудки и потрясти хорошенько, и заорать ему, что какого хрена, какого хрена она называется в его телефоне «женой», и что вообще в голове у тебя, Арс, как ты можешь, ну почему, почему… ** Дело не в Алене. Дело в том, что Антон никогда не сможет стать для Арсения классным приключением с желанной альтернативной концовкой. Антон ему примерно этими словами об этом и говорит. Арс, по своему обыкновению, меняет тему, и Антону кажется, что его просто не слышат. ** Они расходятся очень болезненно. Потому что — молча. Антон перестает подпускать его к себе. Арс гордый, понимает сразу. Те, кто не знают его близко, подумали бы, что такой вот типчик еще долго подкатывал бы с интимным «ну ты че, ну давай разберемся…», но это совершенно не про Арса. Антон закрыл изнутри все наглухо — и Арс не стучится. Может быть, он думает что-то про это, Антон не знает. Он сам не думает, хотя внутри все поначалу сводит как от кислоты, а легкие убиты никотином. Некоторые все еще считают, что Антон-то, в отличие от Арса — книга открытая. О, они могли бы заметить, что Антон побеждает во всех шоу, где надо лгать. Об их с Арсом связи не знал никто и никто никогда и не узнает, решает он — мол, все, все. Хватит. Поиграли. В универе гейского опыта, как оно полагается, не было — а вот теперь хватило, спасибо. Первые месяцы проходят тяжело. Поз с Серегой начинают просто выть, не говоря уже о Стасе. Окси пытается всех мирить, переходит совсем в состояние мультяшного персонажа, дурацкий бесячий кот Леопольд, но и это не помогает. Шаста с Арсом нельзя снимать вместе во влогах, их нельзя приглашать никуда вместе вне съемок, и их нельзя спрашивать, почему. Все это не вяжется с концепцией группы «Импровизация». Они должны быть лучшими. «Мы идем к тому, чтобы они стали, как ливерпульская четверка. Вот они — и никто больше». Стас не шутит. Эти четверо должны не только сохранять рабочие отношения рабочими, они должны выходить на «новые уровни», становиться еще смешнее, еще неожиданнее, еще интереснее. Для этого надо быть командой. И новые проекты, где они существуют отдельно друг от друга, тут тоже не помогают смягчить обороты. Арсений не перестает существовать рядом по пятницам во время съемок, как минимум. Антону пытаются что-то предъявлять. Антон сжимает зубы и шлет всех на хуй. В какой-то момент все становится даже хуже, чем в первый год. Происходит настоящий скандал, практически на ровном месте. Они встретились по рабочим вопросам, нужно подписать разные бумажки, договориться о следующих съемках, что-то там решить со Стасом. Дела все очень скучные и требующие личного присутствия. Антон не может перебороть себя, он гонит на Арса (но этак безлично, не глядя) — безостановочно, пока оно не переходит уже в откровенное хамство. Димка, который сначала пытался его урезонить, уезжает домой, за ним исчезает и Серега. Тогда состоится разговор, который долго еще потом снится Антону. Начинает его Арс — ну конечно, он «старший и разумный». Он говорит, Антон (не Тоша, не Тоха, не Шаст), давай придумаем, как нам дальше работать вместе. Он смотрит искренне. Не трогает его, не пытается хлопнуть по плечу или что-нибудь такое. Но он сейчас — здесь. Не где-нибудь в облаках. Вот его лицо, вот его глаза, вот его стопроцентное внимание. Вот его дрожащие немножко пальцы. И ледяная корка внутри Антона лопается. Он понимает, насколько ему не хватало присутствия Арса рядом, как человека. Как нормального собеседника, с которым ты не на ножах. Всех этих его нестандартных ходов и кривых улыбок. Отсылок к Достоевскому, которых Антон не понимает, и небрежной грации, которая Антону недоступна. Дружить с Арсением Поповым он не может. Но работать вместе они умеют прекрасно. Всегда умели, ведь с самого начала оказалось, что воронежский увалень и омско-питерская аристократия, несмотря на всю настороженность и желание доминировать, почему-то ловят друг друга с полуслова. Они вливаются в прошлые рабочие отношения, словно надевают старые удобные халаты. Все становится на свои места. Только вечерами, когда трудно заснуть, Антон долго еще отрубается под видео из ютуба, чтобы не оставаться наедине со своей головой. ** Когда Антона спрашивают, он всегда отвечает «у меня есть девушка. У нас все очень хорошо». Совершенно неважно, что девушка поначалу бывала уже не та, что в прошлом месяце, а иногда ее и вовсе не было. Отвечает он одинаково. Сначала он подразумевает, в основном, Нину, хотя они так и не были особенно близки, несмотря на все годы, которые она формально числилась при нем. Потом это Ира. Поначалу Ира тоже то уходит из его жизни, то возвращается. Раз за разом. Антон ее обожает. Она красотка и очень смешная. Нормальными отношениями назвать то, что они друг с другом делают, наверное, в первые годы все равно нельзя, хотя Ира уютный и домашний человек — то, о чем Антон всегда и мечтал. В своем роде. Это небо и земля — по сравнению с. В какой-то момент Ира остается у него жить, привозит свои шмотки, гели, сережки, они покупают всякую мебельную хрень. После этого она уже не уезжает. Антон продолжает отвечать на все вопросы о ней так же, как и раньше. Арсения о девушках не спрашивают. ** — Но ты однолюб, да? — спрашивает Ляйсан. В паузу можно успешно впихнуть крупногабаритного слона. — Да я не знаю, — мямлит Антон. Почему-то этот момент не вырезают из выпуска. ** Можно, наверное, сказать, что он победил. Он на самом гребне. У него есть все. Он лучший. Мм, наверное. Как, кстати, живут свою жизнь лучшие?.. Димка шутит, что никто не знает, кто из них, на самом деле, дед. Не Арс с Серегой, не сам Димка с двумя теперь уже детьми. Не Стас, не другой Серега, не Краб, не Воля. Нет, говорит он, это ты, Антон, дед, потому что ты даже в японском ресторане закажешь борщ. Или картофан. Потому что ты знаешь, что это такое и как это кушать. А когда все поедут тусить, ты поедешь домой лежать на диван. А когда тебе что-то не понравится в лайве, ты не заморочишься, ты на хуй всех пошлешь и пойдешь заниматься своими делами. Скорее всего, на диван все тот же. Антон посылает, конечно же, его в ответ. Но на самом деле в просветах между съемками, в тягостной агонии карантина, когда заканчивается один сериальчик и еще не начинается второй, когда надоело заказывать онлайн одежду непонятно для чего (хотя он теперь в шмотках разбирается почище некоторых) — он думает, а дальше-то что. Ведь дальше, действительно, надо делать какой-то следующий шаг, а то и впрямь дедом станешь. Какого хрена? Он любит Иру. Точно любит. Его мама любит Иру, его бабушка любит Иру. У них кот. У них планы на поездки. У них браслеты и носки общие — кто первый успеет надеть. Ира вплетена в его жизнь. Он долго выбирает кольцо. Порой его тянет просто спросить у нее самой, чтобы она сказала, какое ей точно понравится. Переложить на нее, так сказать, решение. Но так никто не делает, что за уебищные мысли. Кольцо покупается и отправляется в скрытое отделение его собственного ящика с кольцами. Мне нужно еще немножко, думает Антон, мне нужно почувствовать, что оно пришло, наступило. Я точно пойму, что это — оно. Время идет. Кольцо лежит. ** Антон редко зависает с Сережей. Теперь, когда всем им за тридцать, у них разные интересы, разные точки на линии жизни. Серега последнее время устраивает личное, даже с какими-то фанатками знакомился в интернете, правда, из этого ничего не выходит — то пранки, то малолетки, то переход из фильтров в реальность неприятно бьет. Последняя девица, вроде, у него задержалась, но там все еще свежо, никто не решается лезть с вопросами. Они остались вместе на афтерпати — Ира свалила рано, и остальные тоже куда-то разбрелись. Антон и Серега у барной стойки почему-то зацепились за обсуждение новых Команд и яростно спорили, наверное, с полчаса. Успокоившись, обнаружили, что остались в заведении почти одни. Пора, в принципе, уже и домой двигать, но Антона дергает какой-то черт за язык, и он спрашивает: — Ну, что, как там Арс? — Хреново, — отвечает Серега автоматически, и тут же настораживается, — тебе зачем? Антон моргает. — Просто спросил. Сквозь годы. Сквозь миллионы шуток. Сквозь откровенно сутенерские замашки Паши. Сквозь Сережино «как я маме объясню этот юмор». Сквозь насмешливые взгляды Поза. Сквозь решительные ножницы Стаса. Сквозь тысячи автобусов, сотни соседних номеров в гостиницах, вокзалы, поезда, самолеты. Сквозь кружочки в телеграме и совместные эфиры. Сквозь самые тесные объятия на сцене. Сквозь миллионы слов фанфиков. Они так никому ничего и не рассказали. Просто коллеги. — Антох, ну ты придурка-то за меня не держи, нет? Антон меняется в лице. Этот разговор надо заканчивать. Но Серега берет его за плечо, что странно — обычно они все не очень-то трогают друг друга. Как и полагается русским мужикам. Русские мужики в шоу-бизнесе, впрочем… — Антоха, — говорит Серега еще раз, — ты вот, я не знаю, что там думаешь в своей башке белобрысой, — он, как всегда, смешно выделяет слоги некоторых слов (получается «белоб-рыысой»), — может, тебя обидело там что-то, или… — Ты о чем, Серень, — поднимает руки Антон. — Все в шоколаде. — Да заткнись ты. Послушай раз в жизни, если уж спросил сам. Или погоди, вот давай, сначала ответь. Ты думаешь, Арс, он — какой? — Ты серьезно? — Ну-ка цыц! Отвечай. — Ну какой он, — начинает Антон, и чувствует себя вдруг сильно младше Сережи, чего давно с ним уже не случалось, — он умный. Много знает херни всякой. — Хорошо. Еще что? — Ну, он типа… актер, без шуток если, умеет всякие эти актерские приколы, и хочет сниматься в кино, действительно. Думаю, так. — Дальше? — Да не знаю, я блядь! Что ты пристал? — Шаст, это пиздец, — качает головой Серега. — Ну что такое еще? — Ну пиздец это, вот что это. Мы сколько лет знакомы? Ты понимаешь, что ты о нем знаешь меньше, чем фанатка десятилетняя из инсты? «Да я его так знаю, как тебе и не снилось, — злобно думает Антон. — Или может быть — снилось?» — Ты знаешь, что этот долбоеб бегает каждый день? — продолжает тем временем Серега. — Ну знаю я, и что… — Ничего ты не знаешь. Он не просто бегает. Он, блядь, Бегает. За весом следит. Не то что ты, конь размордевший. — Да кто бы гово… — Остынь. Я про то, что этот человек, блин, убивает себя, чтобы не стать некрасивым. — Ну это вообще не сказать, что бы прямо очень классное качество. — Ты дебил прям, не могу. Вот ты, как себя видишь через десять лет? Правильно, ты об этом не думаешь, потому что ты, во-первых, младенец еще… Да не вскидывайся ты, знаю я, сколько тебе лет — в башке у тебя младенец сидит, а снаружи хоть с ходунками ходи. А во-вторых — у тебя мечты нет. Нечего на меня так смотреть, нет у тебя мечты. Я даже не говорю, что это плохо. У меня у самого нету. Не в смысле там, девчонку найти или загородный дом построить. А прямо такое глобальное, что всегда с тобой, зудит у тебя в башке. А вот Арс — он хочет быть кем-то, понимаешь? — Ну так он, это… Я и говорю, в кино хочет. Он и снимается же теперь, вот только что как раз съемки были, этого, как его… — Правильно. И ты его поздравил? — Че? Нахуя ему мои поздравления? Серега встает. — Пошел я. Поздно уже. Антон хватает его за рукав. — Ну погоди, Серень. Хватит ругаться. Объясни мне. Серега садится обратно, вздыхает, поправляет майку на пузе. — Это вообще все не твое дело, — говорит он. Потом делает паузу. — Теперь уже не твое, так? Антон кусает губу так сильно, что выступает металлическое, соленое. — Серень, — умоляюще просит он. — Блядь, — Серега откидывается на спинку кресла, — блядь, блядь. Конечно, ко-неч-но-же. — Это все уже давно… — Да заткнись ты, — неожиданно зло вскидывается Серега. — Почему же мне не насрать-то, господи… Да что ж это такое, все пидоры вокруг… У Антона звонит телефон. Ира. Наверное, хочет спросить, когда он выдвинется, наконец, из этого ебаного паба. — Але, — говорит он, — извини, Ириш, я перезвоню. Взглядом Матвиенко можно прожигать стены. Серега не из тех, кто деликатно промолчит. Его мнение по любому вопросу всегда очевидно. — Ну ты и пидорас, — говорит он. Антон отводит взгляд. Вот какого хуя ему стыдно? За что ему может быть стыдно? Он вообще ни в чем не виноват. А что было много лет назад — да чего только не было у кого. — Ты шрамы у него видел? — спрашивает Серега. Антон сглатывает. — Да. — Страшно было? Ответить удается не с первого раза. — Пиздец как страшно. С минуту они молчат. Бармен пытается им что-то предложить, но они синхронно оба от него отмахиваются. — Я поэтому так поначалу реагировал, — говорит Сережа тихо, когда он отходит, — не потому, что мне пидоры не нравятся. Хуй бы с вами. А потому, что я его спину помнил. От пряжки ремня это никогда не пройдет, на всю жизнь, до старости. — Ты его очень любишь, да? — спрашивает Антон, буравя взглядом деревянную стойку. — Тьфу ты. Мерзость какая. Конечно. — Я не хотел, — начинает Антон, но он сам не знает, чего он не хотел. — Если бы на моем месте был кто другой, — перебивает Сережа, — он бы тебе рассказал сейчас все, как было, такую красивую историю, зашибись, блядь, в стиле нуар. Как Арс сбегал из дома, что он в универе делал. Как возвращался потом в этот дом обратно, приползал на брюхе. Что днем на лекциях было, и что ночами в театре. Как ему плохо было, как он вырывался из-под пряжки этой и опять сбегал. Хорошо, соцсетей не было тогда, а фоток почти не осталось. Хо-хо, инстасамка отдыхает. Думаешь, почему Антона Захарьина с нами нет в итоге? Ничего ты не знаешь. У Арса же зашквар в голове. Любимый, блядь, его дон, богатый мир литературы и искусства, графское дите, и боль, боль, сплошняком боль… Когда ничего нельзя, только то, что скажут, шаг влево, шаг вправо — расстрел. Конечно, он сбегал. Конечно. И ведь пытался потом снова нормально жить, женился, ребенка даже завел, случайно… ты знал ведь, да? Нет? Блядь. Ну не буду я тебе это все рассказывать, если ему надо, пусть сам рассказывает. Но ты на него не гони. Понял? Ему хуже нас всех пришлось по жизни. Комок в горле Антона сделан из цемента. — Серень… — На хуй, — говорит Серега, и встает, теперь уже совсем решительно, — на хуй я все это говорю. Разбирайся сам, Шаст. Живи, трахайся с кем хочешь, веди Иру в загс там, я не знаю, что ты планируешь. Но ко мне не подкатывай с этим своим «как там Арс», понял? — Я понял, — шепчет Антон. Он не знает, где его куртка, надо ли платить, сколько времени. Он ничего уже не знает. Картонная подставка для пива перед ним разорвана на тысячу кусочков. Серега смотрит на него еще секунду, потом что-то меняется в его лице, и он взлохмачивает ему кудри. — Ладно. Не кипешуй. Завтра еще в студию ехать. Иди поспи. ** Ничего вроде бы не изменилось. Ни слова лишнего не было произнесено между ними. Но Антон не может перестать на него смотреть. Арс сначала не понимает, не замечает. Потом — замечает. Бросает ответные недоуменные взгляды. Шутливо пытается флиртовать, в своем духе, привлекает внимание остальных ребят, хорохорится. Потом пожимает плечами и просто продолжает работать. Антон смотрит на него, как не смотрел все эти годы. Впервые он позволяет себе это. И видит его другими глазами. Настоящего. Внимательного. До хуя профессионального, они все ведь учились у него этому, когда исподтишка, когда в открытую. Талантливого до неприличия. Злого иногда как черт, орущего, матерящегося, но все равно не переходящего одному ему, Арсу, ведомой границы. Надломанного. Он смотрит на Арса, который говорил ему «а кого все там сейчас ждут, а кто сейчас выйдет и зажжет весь зал», когда маленький Антоха обсирался от страха перед первыми выходами на сцену. Самого неазартного человека в самой азартной в мире среде. Арса, который поддавался ему тысячу раз, у Азамата, на сцене, в интервью, в играх, и потом просто смотрел, как Антон выигрывает. Арса, у которого застывает порой такая печальная улыбка на лице, когда он смотрит в телефон, что никакого сюжета не надо, бери художника, фотографа, и люди будут рыдать, просто смотря на это и ничего не зная. Арса пластилинового, гуттаперчевого. Арса, который шевелит губами, повторяя за людьми их реплики, плечами, коленями, всем корпусом копируя их жесты — потому что, как настоящий актер, он все время учится. Он смотрит на Арса… Арса, у которого столько нежности в пальцах. Картинка в учебнике, антоним к слову «насилие». Несмотря на все болючие засосы, следы от цепочек, намотанные на пальцы кудри. Это ведь все тоже — нежность. Антон не позволял себе все это вспоминать. А сейчас хлынуло. Раннее утро. Одеяло, выпавшее из пододеяльника. Вороны каркают за окном. Горячая кожа. Тонкие веки, если дотронуться губами. Терпкий мужской одеколон. Сильные руки. Работа, в конце концов, заканчивается, сегодня было много технической хрени и мало действия. Продолжат в понедельник. Серега говорит свое упрямое «рассос», которое вставляет теперь везде, куда не попадя, и никто уже даже не смеется. Рассос, так рассос. По домам. ** Дома приходит отрезвление. Среди привычных вещей, рутины вечера. Иры, слава богу, нет, она у родителей. Съесть еду из доставки, собрать упаковки, выкинуть мусор. Переодеться. Рухнуть на диван. Но у жизни на него сегодня другие планы. Арс звонит от охранника. Что он, мол, приехал. Почему приехал? С какого хера приехал? У Антона полно дел. Вон, сериал недосмотренный. Он открывает дверь. Арс переоделся тоже (к Сереге, что ли, заезжал?), одет во что-то новенькое, снизу мешковатое, сверху слоями, и красивый, сука, настолько, как будто портрет на чердаке у него уже в прах рассыпался. Антон ничего ему не предлагает, ни чая, ни пива, потому что сейчас происходит что-то другое. Они не идут на кухню, сразу оказываются в комнате, и он не помнит, почему он так решил. Он садится на диван, Арс остается стоять. — Шаст… Что-то в этом тоне… Антон перебивает его, чтобы сердце не так сдавливало. — Пять лет прошло, Арс. Или шесть. Шесть? Он смотрит на Арса — наверное — вызывающе. Он теперь не тот, что раньше. У него плечи — во, щетина — во, возраст в паспорте — ого-го. У него весы трещат, как и старая одежда по бокам. Он тачку купил, какую всегда мечтал. Он ведущий всех шоу, на которые попадает даже в гости. Он сам всему хозяин, себе в первую очередь. И ни на какие штучки он не поведется. — Ты мне в самом начале не очень понравился, — говорит Арс, как будто сказку на радио рассказывает, и — нормально так начинать разговор? Он садится на неудобный икеевский стул, кладет руки перед собой. Антон не может ничего с собой поделать — смотрит на эти руки, худощавые пальцы, тонкие сильные запястья танцора, которые могут поднять целого его в воздух, а могут — лежать вот так, на столе, бессильно. И все равно, сука, лежать, как на обложке артхаусного кино, бери и фоткай. — Ты меня вообще вначале бесил, — парирует он автоматически. — Да не ври ты. Антон сглатывает. Хочется съязвить в ответ, но почему-то не получается. — Я ж, ну. Не слепой, я видел, как ты на меня смотришь. — Что ты там видел, — бормочет Антон, но это ложится в никуда. — Вы сначала были с Позом, ну, просто, какие-то человечки такие нелепые… — Арс, видно, твердо решил уйти в историю, — один толстяк ехидный, другой — младенец двухметровый, неотесанный… И сразу встали в оппозицию к нам, вреднющие были… — Это мы были вреднющие? — вскидывается Антон, ну это просто бред. — Мы?! Да Серега в первый год… — Я не спорю, не спорю. Шаст. Ну, послушай. Ты, конечно, был юный. Но ведь и я был другой. Арс не говорит о себе в таком ключе. Да и суть… Он всегда был настолько старше, что Антону и в голову не могло прийти, что он тоже может меняться. — Ну… если так посмотреть — тебе ведь тогда еще и тридцати не было, — он видит, что Арс говорит серьезно, и пытается подхватить эту линию. Хотя бы потому, что она дикая абсолютно. — Вот именно. Поз — вообще, отдельная история. Но мы с ним были как бы на разных орбитах. А с тобой… с тобой мы будто в одну нишу пытались влезть. — По росту, что ли? — Да не знаю я, по чему. Но я смотрел тогда на тебя, и ты меня прямо раздражал. Несмотря на то, что сработались мы быстро. Но все говорили, солнышко, котик, Антошенька. А я вижу, что ты другой. Ты ведь, ну господи, как выключатель. У тебя если настроение хорошее, все вокруг счастливы, веселые, смеются. Но если ты не в духе, то святых выноси. Ты страшный можешь быть просто, и… — Арс, ну… Арс, ну ты же самого себя сейчас описываешь. Арс смотрит на него, трет губу, подбородок. Антон отводит взгляд. — Может быть. Мне же не видно со стороны. Но мне вот кажется — что это ты такой. Блядь, его этот низкий голос все еще способен перемыкать что-то у Антона в голове. Если Арс всегда затирает, что он визуал, то Антону, наверное, стоит задуматься о том, не пора ли начать смотреть каналы теток, которые щелкают ногтями по микрофону и громко дышат. Как это называется? Аудиал? Аудитор?.. Они молчат, и слышно, как недалеко от дома у кого-то на развороте визжат тормоза, так, как будто этот кто-то вот-вот врежется. Арс встает со стула и принимается нервно расхаживать по комнате. Потом останавливается и смотрит на него. — Может, это для меня только. Ты так на меня действуешь. Только это быстро перестало меня бесить. Понимаешь? Тут уж не посмотреть в ответ не получается. Антон думал, что он все это пережил. Что нет уже ничего такого, что Арс может сказать ему. Что все эти годы, когда они старательно были — не друзьями даже, а просто не пойми кем, то ли коллегами, то ли задолбавшими друг друга родственниками, которые улыбаются на публику, шутят в кругу друзей, передают приветы и шлют поцелуи, но в тесном пространстве гримерок, купе поездов и фойе гостиниц отворачиваются каждый в свой телефон — эти годы не могли пройти бесследно. Что Арс живет в другом городе. Что они не так уж часто видятся. Что он чужой ему человек, который может засунуть себе свою загадочность в задницу. У Антона есть другие отношения, у Антона есть своя жизнь. Он смотрит в эти блядские синие глаза и не может шелохнуться. Невидимая струна все натягивается и натягивается. Раньше, когда-то давно, в другой эре, они бы уже… Теперь они — не те они. Он пытается встряхнуться. Он не тот — не тот, кем Арс его видит. Нет в нем этой сложности, классности. Нет для Арса загадки. Нехрен Арсу от него хотеть. Ведь нехрен? — Ты меня не знаешь, ты что-то придумал себе, — он пытается объяснить. Может быть, это все его комплексы наружу сейчас. Плевать. Выплеснуть, и все. Чтоб уж теперь до конца. Честно. Но Арс перебивает его. — Я тебя так вижу, что я больше ни на кого не хочу смотреть. Ну, извини, если я не могу объяснить иначе. Я стараюсь, Тош. Пожалуйста. Мне нужно было ведь еще немножко, вспоминает он. Я точно знал, что пойму, когда оно придет, что вот это — оно. Я просто ждал не на той остановке. Антон встает. Арс в его руках выглядит неожиданно существенно меньше его самого. Раньше так не было. Невидимые пальцы тянутся к его душе и снова снимают тот самый колпачок. Только теперь это не страшно. — Арс, — говорит он тихо, — обещай мне, что будешь нормально со мной разговаривать. — Я попробую, — губы обжигают сквозь ткань рубашки. — Я кольцо купил, — он чувствует его гибкие мышцы, сильную спину. Как же он скучал. — Выбросишь. Во дворе — ни звука. В квартире тоже тихо, только занавеска колышется. Они стоят по центру комнаты, как дураки, и держатся друг за друга. — Ты мне нужен, — говорит Арс, совсем тихо. — Очень, очень нужен. Антон больше не нелепый и неуместный. Не машущий с левого берега на правый. Не тонкий и звонкий. Не инопланетянин. Он — большой и уютный. — Такой вот — я — нужен? — уточняет он, для верности. — Ты мое лучшее приключение, — отвечает Арс, — моя самая главная альтернативная концовка. Fin.