Его главный шедевр

Антон идет вдоль темного коридора, сенсоры, отвечающие за его зрение, словно барахлят — темнота уже перестала быть для него такой комфортной, превратившись в скопление размытых силуэтов. Из колонок льется сладкая подобно меду мелодия, которая уже настопиздела ему больше, чем возможно себе представить. Но он продолжает мычать ее себе под нос, царапая металлическими пальцами ободранные стены, невольно отстукивая некоторые ноты. Несколько кусочков краски падают, крошатся, оставляя на бледных пальцах серую пыль. Антон только грустно вздыхает, подходит к нужному кабинету и поправляет драную одежду, которую он своровал с очередного трупа в их кладовой. — Милый? — сладко тянет гласные, стреляет глазами в сидящего за столом Арсения и наслаждается тем, как тот грозно зыркает на него в ответ. Арсений любит строить из себя грозного начальника, но и Антона просто так не проведешь. Он знает, что таится в глубине души его любимого. Если у такого чудища есть душа. — Не называй меня так, Антон. Что это за наряд, где ты его взял? Ты в первую очередь артист балета, а не шлюха, — Арсений закатывает глаза и снизу из-за отсутствия век видны несколько ржавых проводов. Корпус лица во многих местах уже пожелтел и видны гниющие дыры с частями человеческих ошметков, словно Арсения погрызла моль. Антон проходит вперед, присаживаясь на стол лицом к начальнику и поправляет топ, который болтается на нем как листик на ветру. — Напомню, что ты не предусмотрел для меня одежды. А я, между прочим, единственный в этом заведении аниматроник-человек. Тем более, когда ты меня кокнул, мне было не десять. Или сколько там этим придуркам было, — парирует Антон и заставляет Арсения повернуться на него. Тот смотреть не спешит, берет из пластиковой коробки сигару и зажигает ее. Антон скептически поднимает одну бровь, смотрит на остальные сигары и не понимает, как те еще не сгнили в отличие от его возлюбленного. — Ты что-то хотел от меня? Или просто решил доебаться? Арсений вдыхает в себя дым и частично тот сразу выходит сквозь гнилые дыры в лице, остальную часть он выдыхает уже через рот, запрокинув голову назад. У него нижняя челюсть держится только за счет искусственного заменителя, который ему делали сами аниматроники, чтобы тот хоть как-то мог разговаривать. Хотя что там может разговаривать, если все сгнило в первые месяцы его псевдосмерти. Антон ежится от лицезрения такой картины, потому что когда взгляд скользит ниже, он видит гнилое человеческое мясо, которое всё никак не разложится. И ведь никто даже не понимает почему Арсений все еще жив. Как тот вообще разговаривает, дышит, ходит и выполняет остальные человеческие действия? Вдоль всей шеи стоит подвижный механизм, помогающий поддерживать голову и мотать ею из стороны в сторону. Смоляные волосы выглядят как искусственные, а спутавшиеся в колтуны пряди с кровью добавляют своей странности в этот образ. В спинку кресла упираются металлические позеленевшие уши, покрытые в некоторых местах гнилью. Они когда-то служили Арсению дополнением к костюму, но намертво врезались в кости, словно став с ними одним целым. Антон не знает полной истории своего мужа, но по рассказам остальных может выстроить логическую цепочку, что того однажды сжало в кроличьем костюме и вытащить его удалось не полностью. Предплечья на обеих руках покрыты желтым, забрызганным кровью мехом, а сами они выглядят явно толще обычной человеческой руки за счет металлической конструкции, которая наполовину ушла в Арсения. Тот видит, как Антон вновь изучает его изуродованное тело, которое, как ему кажется, вот-вот сгниет, но этого не происходит. Хотя иногда так хочется закрыть глаза и больше не открывать никогда, забить хуй на всю обстановку в этой пиццерии и оставить его произведения искусства на растерзание людей. Безответственно? Конечно. Он не любит ответственность в любых ее проявлениях. Антон царапает ледяными пальцами ног его колено, касаясь мягкой ткани новых брюк. — Постой, у тебя тоже одежда с человека! А еще мне что-то говоришь. — Да у меня все тело похоже на изуродованный кусок мяса, я просто не хочу на него смотреть, — он отворачивается в сторону, бросает недокуренную сигару и поправляет короткий рукав у рубашки. Видимо, у Антона барахлят и сенсоры осязания тоже, раз не сразу понял в чем одет Арсений. Они на несколько минут замолкают, разглядывая друг друга. Арсений внимательно изучает искусственные черты лица его мужа, мажет взглядом по талии, спускаясь глазами на аппетитные бедра. Все в точности, как он запомнил. — Мистер Салвейдж, а вы правда провода дергали? — писклявым голосом выдает Антон, срываясь на смех. — Да вы охренели? Я водопровод чинил, потому что весь туалет затопило, а вы, дебилы, подохнете от воды, — Арсений резко встает, уходя в сторону посеревших железных полок с документами, выдвигает одну папку. Антон так и замирает с широкой улыбкой, сидя на столе и наблюдая за Арсением. Рассматривает мертвенно-желтую кожу, которая то ли гниет, то ли иссыхает. Так сразу и не скажешь. Чуть выше брюк выделяется кроличий маленький хвостик, с торчащими проводами, который наверняка доставляет кучу дискомфорта, когда Арсений сидит. У него сильно выпирает рубашка в некоторых местах из-за не полностью снятого костюма аниматроника, но это все равно придает какого-то шарма их боссу. Антон ловит себя на мысли, что хочет раздеть своего возлюбленного. Арс видит краем глаза безжизненный взгляд каре-зеленых глаз, которые внимательно смотрят на него, но не подает какого-либо вида, что ему есть до этого дело; он берет в руки синюю папку и возвращается обратно, прихватив с собою отвертку. — А у тебя хвостик с какой по размеру пробкой? — Антон хихикает себе под нос, но тут же дергается, когда грубые пальцы хватают его за шею и находятся в опасной близости от проводов, отвечающие за всю его, как бы это смешно не звучало, жизнь. — В меня впивались сотни металлических конструкций, каждая настолько маленькая, что мы даже не смогли их вытащить. Каждый шаг, каждое движение дается мне с такой адской болью, которую вы никогда не ощущали, даже когда я душил ваши полумертвые тела, даже когда бил вас током, только чтобы вы работали. Мне больно дышать, двигаться, говорить. Честно признаюсь, я даже не ебу чем дышу, я проверил, дорогой. У меня от легких осталось одно название, на их месте давно крысы поселились, а сердце давно не гоняет кровь, хотя какого-то хуя она льется из меня при каждом неверном шаге. Может это мое наказание за убийства вас и тех, кого я убиваю до сих пор, а может я уже умер и в своем личном аду, но… Арсений договорить не успевает, Антон резко наклоняется к нему, когда тот подходит совсем близко к столу. Он неумело кусает сухие губы своими металлическими и, если бы Арсений не был одной ногой в гробу, то ему точно было бы больно. Арсений ощущает на языке мертвенно-холодный привкус металла и в пальцах начинает пульсировать от ощущений, но он сбрасывает это на самовнушение и остаточные воспоминания его ещё как-то работающего обычного человеческого тела. Поцелуй выходит нескладным, странным, но, когда оба отстраняются, то продолжают еще зрительный контакт. — Ты идеален, — шепчет Арсений, делая шаг назад. Он рад, что успел создать Антона, пока еще был человеком, потому что запомнить тот самый образ его идеала, мог только человеческий разум, не подчиняющийся никаким законам. На Антоне все тот же черный топ на тонких лямках, не скрывающий его выпирающие ключицы, щеки украшает легкий румянец, а кудри выглядят как настоящие. Арсений точно постарался над этим произведением искусства. Он опускает руки по обе стороны от бедер Антона, смотрит сверху-вниз и замечает на том узкие джинсы с рваными коленками. — Это мои джинсы? — Может быть… Арсений только мотает головой в разные стороны, морщась и кашляя от неприятных ощущений в районе шеи, и берет в руки отвертку. Антон кладет свою ладонь ему на щеку, оглаживает пальцем оставшуюся от лица целую часть, хотя совсем легонько задевает и зияющие дыры, выходящие прямиком во внутренности. Арсений от поглаживаний уходит, сам берет Антона пальцами за лицо и двигает в сторону лампы. Отвертка встает где-то возле спинного мозга с левой стороны, но у Антона там лишь несколько проводов отвечающие за парочку важных его чувств. Он полностью доверяет, отклоняется в сторону и Арсений продолжает выполнять свою работу. Находит нужный болтик, открывая крышечку, и старается не промазать железным кончиком. И не промахивается. Пальцы вдоль и поперек знают это тело, Арсений затягивает несколько болтов туже, некоторые провода распускает, а другие наоборот затягивает. Антон начинает кашлять, в глазах темнеет и он хватается руками за Арса, пугаясь такой неожиданной темноты, но вскоре глаза снова показывают четкую картинку и ему хватает легкого поцелуя в щеку, чтобы успокоиться, когда Арс закручивает крышку обратно. Антон несколько раз моргает, привыкая к более четкой картинке и поворачивается на Арсения. — И-де-а-лен, — произносит Арсений и касается оголенной шеи, где между швами виднеются бесконечные провода. Антон тянется пальцами к рубашке, успевает коснуться грязных пуговиц, но Арсений перехватывает его руки, удерживая их на месте. Он старается состроить самую грозную эмоцию на которую способен, но холодный взгляд Арсения давит на него, заставляя ощутить бесполезность этой затеи. — Почему я люблю тебя? Ты меня так запрограммировал? — вдруг резко говорит Антон и Арсений даже расслабляет хватку на запястье, пусть Антону и не было больно от этих действий. — Нет. Может и да. Просто тогда ты влюбился в меня как дурак, а и я сам повелся на эти чувства. В один момент прихожу к тебе домой, а ты мертвый лежишь в луже крови. Я забрал тело и при создании тебя специально ввел в твою программу воспоминания, что убийца я, чтобы посмотреть как ты будешь реагировать на меня. Диссонанс — возлюбленный оказался твоим же убийцей, но ты всё так же любишь. И не спрашивай, кто тебя убил, я не знаю. — Серьезно? То есть я все это время думал, что ты меня убил, а тут оказывается, — возмущается Антон, а Арсений не может не полюбоваться этой милой эмоцией, которую он смог так идеально передать с помощью металла. — Я просто не удержался от эксперимента, я же сумасшедший кретин. Мне не нужны взрослые дядьки, я ебнутый и повернутый на детях, — Арсений касается пальцами щеки Антона, тот ластится как котенок и не хватает только замурчать, но если Арс поколдует и вспомнит все чертежи в его умирающем мозгу, то сможет и это сделать Антону. Он медленно наклоняется к его лицу, чтобы снова поцеловать, хотя это сложно назвать поцелуем. Этот поцелуй словно мертвый. — Время показа — по часам, ни минутой раньше и ни минутой позже! И прости, дорогой друг, но на этой сцене нет мест для нас обоих! — Эй! Не вини меня! Ты тот, кто не смог остаться в стороне, когда я вежливо попросил тебя! Но в данный момент я могу попросить и в более грубой форме… Антон срывается на дикий смех, запрокидывая голову назад, а Арсений только хлопает себя ладонью по лицу. Из колонок льются голоса его аниматроников, которые вновь не поделили сцену и один хуй без него не начнут никакое представление. Арсений даже не хочет слышать, что говорят эти кретины, потому что если они снова сматерятся при детях, то он отключит им все сенсоры. — Сегодня кого-то будем брать? — тихо спрашивает Антон, держа его за пальцы и не желая отпускать. Арсений другой рукой берет связку ключей, синюю папку и напоследок смотрит прямо в глаза Антона. — Нет, заляжем на дно. Пройдемся в подсобку? — Арс крутит ключами на пальце, смотрит хитро, явно что-то задумав, а Антон только кивает ему с таким же блестящим взглядом. Арсений не знает, как тот создает это легкое свечение в радужке, но ему явно симпатизирует эта черта в его возлюбленном. Антон сползает со стола, становясь выше Арсения и лезет целоваться. — Ты на вкус как груда железа, а еще кусаешься больно. — Ты мертвый, а мне нравится. Кстати, надолго мы там не задержимся, я сегодня третий номер и мне нужно еще снять все шмотки. Арсений пожимает плечами, выходит из кабинета, закрывая его на ключ, и поворачивается к Антону, передавая в его руки папку. Тот только возмущенно смотрит, но папку молча сжимает в руке, направляясь в сторону их подсобки.