Связь

Первое, что увидел Брюс, когда очнулся, — хмурое лицо Альфреда. Он действительно выглядел не на шутку озабоченным. — Здравствуй, Альфред, — голос оказался осипшим. Собственная постель, отдающая знакомым запахом, могла бы излечить все невзгоды. — Мастер Брюс, как ваше самочувствие? — как всегда, только по существу. Но неизменные вещи были как раз кстати — привязывали к реальности. Брюс прислушался к ощущениям и на удивление обнаружил, что чувствует себя выспавшимся и бодрым. Хоть голос у него и пропал, а мышцы слегка одеревенели, общее состояние можно было описать как хорошее. Но это до поры, пока разум не начал подкидывать ему отрывки безумного секс-марафона с Джокером. — Н-нормально, — через силу ответил Брюс, борясь с отвращением к себе. — Как я оказался дома? Альфред наконец отошёл от него и сел на стул у кровати. — Вчера вас доставил сюда Джокер. Он… под моим пристальным надзором донёс вас до спальни и ушёл. — Ты позволил Джокеру зайти в дом?! — Брюс закашлялся, горло пронзила боль, но дворецкий быстро нашёлся со стаканом воды, услужливо подставляя его к губам. — Можете ругаться сколько угодно, но в момент, когда я увидел вас у него в руках, закутанного в простыню, совершенно голого и с… красноречивыми отметинами на шее… — Брюс обречённо застонал, прикрыв глаза ладонью. Как же стыдно. Как же, чёрт возьми, стыдно! — Мне всё стало ясно. Я обыскался вас. Допросил бет, которых нашли без сознания в оружейном магазине на Миддлтон-авеню. Один из них «вроде как видел, как Джокер тащил Бэтмена к чёрному ходу». Никогда я так не боялся за вашу жизнь, мастер Брюс. Мне оставалось только ждать. Когда вы оказались дома в таком состоянии, я вызвал доктора Маккалена. Он осмотрел вас как следует и помог мне помыть вас. Брюс слушал, не осмеливаясь взглянуть на Альфреда. Ждал вердикта. Ждал поворотного момента в своей жизни. Он и так чувствовал «Это» всем своим нутром — жажду обладания, спрятанную под кожей. Чужую волю, которая отныне будет разъедать его изнутри. Особенно удручало то, что его собственная воля предательски тянулась к этому ощущению, послушно поддавалась её влиянию… — Доктор сказал, что всю прошедшую неделю вы провели с альфой, чей запах смог восстановить гормональный баланс и свести вредное воздействие подавителей на нет. Другими словами — в эту течку вы излечились. Но это не все новости… Альфред замялся, отвёл взгляд — это было так на него не похоже. Брюс почувствовал вину за то, что тому пришлось узнать столь неприглядную правду о нём. Правду, которая вышла наружу только сейчас. — Можешь не рассказывать, — Брюс решил избавить его от дальнейших разъяснений. — Я и сам это чувствую. Джокер и я — истинные. Раньше слово «истинный» для Брюса было синонимом «рабства». Он отказывался принимать тот факт, что природа заложила в альф и омег особую тягу друг к другу, при которой они могут выбрать для себя лишь одного человека на всю жизнь. Бред, несуразица какая-то. В книгах говорилось, что тело омеги во время течки будет желать только одного альфу и физически не сможет быть ни с кем другим. Несмотря на то, что вокруг множество пар, обретших счастье и без истинных, люди всё равно грезили идеей идеального союза. Брюс не мог поверить в то, что его истинным оказался Джокер. Разве это не значило, что он теперь обречён? «Долго и счастливо» с опаснейшим преступником Готэма? — Как ни прискорбно это признавать, но да, сэр, — Альфред выглядел подавленным. — Но я тешу себя мыслью о том, что вы теперь не один. — Я никогда не был один, Альфред. Взять в ладонь крепкую мозолистую руку оказалось проще, чем Брюс думал. Мысли о том, что он размяк, превратился в мямлю, он отбросил куда подальше ради того, чтобы почувствовать ответное рукопожатие и благодарный взгляд. Они всегда были друг у друга. За что-то же эту жизнь надо любить? И пусть это будет человек, который заменил ему отца. Следующий месяц для Брюса был наполнен поиском информации об истинных парах. До этого все его знания сводились к кратким экскурсам на школьных уроках и разговорам друзей в колледже. Но больше всего его интересовала информация о том, как эту обременяющую связь разорвать. В Сети по этому поводу была всего пара серьёзных статей — об экспериментах, проводимых над истинными пятьдесят лет назад. Нечто подобное считалось в высшей степени антигуманным, потому что в 99,9% случаях испытуемые впадали в глубокую депрессию, переставали есть, интересоваться жизнью и в лучшем случае доживали до сорока лет и умирали с букетом приобретённых осложнений из-за насильственного разрыва связи. Самым кардинальным методом была смерть одного из истинных. Не так давно учёные начали фиксировать случаи «адаптации», когда супруг или супруга умершего истинного после непродолжительного периода скорби могли вести полноценную жизнь и даже обзавестись потомством с новым партнёром. Но какой бы соблазнительной ни казалась идея об умерщвлении Джокера, Брюс отмёл этот вариант. Также встречались случаи, когда связь утрачивала силу сама по себе — со временем так называемая характерная для истинных «суперэмпатия» ослабевала. Брюс за месяц исследований не раз ощутил действие этой так называемой «суперэмпатии». Брюсу не приходилось в этом сомневаться. Все выходки Джокера теперь тем или иным способом влияли на него. Покалывание пальцев, внезапная дрожь или невероятный подъём сил — отражались словно в зеркале на обратной стороне связи. По крайней мере, Брюс точно знал, что псих не сидит на месте. Спокойные будни были наполнены неясным ожиданием. Ожиданием успеха в поисках годной мысли о разрешении ситуации с Джокером? Или же позабытой на этом фоне проблемой с братьями Фальконе? Брюс не отсчитывал даты на календаре, но время бежало нещадно быстро, словно намеренно гнало его к некой точке невозврата.

***

На Рождество Альфред накрыл праздничный стол. Как обычно, блюд было больше, чем смогли бы съесть двое мужчин, но таковы традиции больших праздников. Правда, плам-пудинг Брюс доедал в Бэтпещере, не переставая копать во Всемирной паутине информацию о связи истинных. Он не собирался сдаваться.

***

На Новый год Брюс скучал на приёме, который сам же и организовал. Это было традицией, поддерживающей командный дух «Уэйн Инвестментс», все сотрудники которой были одной большой семьёй. По крайней мере, так говорил Томас Уэйн на всех интервью. Брюс никогда не считал себя частью этой семьи.

***

Его тело стало сильнее и выносливее. Прежние тренировки не шли ни в какое сравнение с теми, которые Брюс мог выдержать сейчас. Но на улицы Готэма он всё ещё не выходил. Январь выдался очень уж холодным, преступность попивала глинтвейн в своих тайных норах и строила планы на весну. Человек, о котором Брюс запрещал себе думать, тоже бездействовал. Исчез со всех радаров, затаился. А может, ушёл навсегда или был заколот каким-нибудь тупоголовым громилой, не посчитавшим его шутки смешными?

***

Связь не разорвать. Она крепка, как стальные тросы подвесного моста. Начало февраля ознаменовалось полным крахом надежд. Брюс не раз ловил себя на том, что думает о Нём. Что, читая очередной военный справочник или газету утром, он переносится мыслями к зелёным глазам под хмурыми бровями и чует отдалённый запах табака. Однажды он так явно его ощутил, что спросил у Альфреда, не начал ли он, случаем, курить. Вопрос был встречен крайне озадаченным взглядом. Дошло даже до того, что Брюс в холодном поту бросился в Бэтпещеру, чтобы убедиться, что на территорию поместья никто не вторгся. Но датчики ничего так и не засекли, а ведь от них даже мелкий зверёк не укрылся бы. До течки оставалось две недели, и Брюс, судя по всему, начинал ощущать «фантомный запах феромонов истинного». Отвратительное определение, которое он вычитал в медицинском справочнике. Поиски информации, приватные разговоры с профессорами, штудирование медицинских талмудов в конечном счёте свелись к тому, что Брюс не знал, что ему делать. Он чувствовал наступающую течку. И если раньше он мучился от иллюзорного запаха феромонов Джокера, то под конец февраля произошло то, что он долго не сможет забыть. Ночью Брюса одолела сильная жажда. Под одеялом казалось невыносимо жарко, матрас стал вдруг чересчур жёстким — в общем, заснуть было невозможно. Тогда он направился в кухню на первом этаже, выпил два стакана холодной воды и понял, что это ничуть не утолило его жажду. На душе было неспокойно, тело вело из стороны в сторону. В Бэтпещере всегда было прохладно. Там Брюс понадеялся занять голову работой, но не просидел за компьютерами и получаса. Странное ощущение повело его на склад — небольшое техническое помещение, служившее убежищем для конфискованного у преступников оружия и прочего опасного инвентаря. Позже Брюса обнаружил Альфред, зарывшегося в расчлененный Джокером доспех и другие вещи, вполне ожидаемо принадлежавшие Джокеру, — пушки, ножи, карты… — Гнездование говорит о том, что до начала течки осталась максимум неделя, мистер Уэйн. — Альфред после «инцидента на складе» уговорил Брюса поехать к доктору Маккалену. — Вы неосознанно выбрали для себя вещи, так или иначе связанные с вашим истинным, и обложились ими на манер гнезда. Организм омеги стремится к комфорту и спокойствию. Предтечный синдром, да, понимаю, как это звучит… — Звучит настолько дерьмово, что я уже начинаю сомневаться, мужчина ли я, — обречённо пробормотал Брюс. Он был в крайней степени измотан. Казалось, что организм отыгрывается на нём за период физической активности, когда мышцы были так податливы, а выносливость била все рекорды. — Вы зря так говорите. Учёными доказано, что второй пол не влияет на основной. Маскулинность вовсе не является неотъемлемой частью альф, как феминность — омег. Но инстинкты, увы, никуда не деть. От терминологии Брюса начало тошнить. Он и сам за три месяца начитался и наслушался подобной чуши на год вперёд. Проблему это всё равно не решило. Ему нужно потерпеть всего неделю. И ни в коем случае даже не думать о том, чтобы провести наступающую течку с Джокером. Но дни шли — на складе в Бэтпещере появился кевларовый замок, код от которого знал только Альфред. Течка наступила ранним утром. Брюс проснулся от жары и подумывал позвать Альфреда, чтобы тот снизил температуру в доме, но потом понял, что жар исходит от него самого. — Блядь, — коротким, но ёмким выражением он ознаменовал тщетность всех прилагаемых усилий, всех попыток найти выход и всех наивных надежд на то, что его случай каким-нибудь волшебным и необъяснимым наукой образом окажется исключением из правил. Ведь природа иногда делала исключения… Но, видимо, Брюс не заслужил поблажек. Всё началось не как в прошлый раз. Возбуждение не сносило голову, мысли были ясными. — Мастер Брюс, возможно, имеет смысл связаться с… кем-то, кто предоставляет специальные услуги в таких случаях? Альфред не удалился на кухню во время завтрака — вместо этого он в несвойственной для него манере стоял чуть в стороне от обеденного стола и обеспокоенно предлагал один абсурдный вариант за другим. — Нет, Альфред, я не буду звонить хастлерам-альфам, чтобы справиться с течкой, — угрюмо отвечал Брюс, ковыряясь ложкой в овсяной каше. — Я составлю документ о неразглашении… — Нет. — Тогда… Это было бы эгоистично, но, может, мне стоит позвонить мистеру Эллиоту? Брюс болезненно выдохнул. Раньше Томми не задумываясь пришёл бы ему на помощь. Да и не было это помощью как таковой, между ними было то, что называется «чувствами». Но Брюс всё испортил — он всегда всё портил. Они были соседями по комнате во времена учёбы в Кембридже. Томас Эллиот — бета с выдающимися умственными и физическими способностями, спокойный и надёжный добряк, который смог подобраться к сердцу Брюса непозволительно близко. Между ними сразу завязалась дружба, они оба состояли в команде по гребле, часто обедали вместе, завели общих друзей. Брюсу было с ним удобно во всех смыслах — не нужно было скрывать второй пол, притворяться кем-то, кем он не являлся. На тот момент у него были проблемы с циклом — позднее созревание не прошло даром. У омег течка начинается в четырнадцать, у Брюса же она началась в восемнадцать. Организм дал сбой. Доктор Маккален говорил, что это последствия психологической травмы, пережитой в детстве. Брюс привык к такому — он носил с собой шприц-ручку с удвоенной дозой подавителя для быстрого действия. На здоровье такие инъекции влияли не самым лучшим образом, частенько приходилось пропускать занятия. Томми его отмазывал перед сокурсниками и преподавателями. Но, как водится, долго так продолжаться не могло. В университете считалось нормой найти партнёра для течки или гона. У Брюса была громкая фамилия и слишком много обязательств перед ней, так что он никогда не мог вести себя свободно со сверстниками, встречаться с кем-то, находить партнёров на ночь… Стыдно вспомнить, но, будучи студентом, он оставался девственником. Сублимацию никто не отменял — ему всегда было чем занять мысли и тело. Но Томми стал тем, кто разрушил его привычный порядок вещей, перевернул всё с ног на голову. Надо было видеть его — парня под два метра ростом, невозможно красивого, амбициозного и умного, — врывающегося в комнату после тренировки, затянувшейся допоздна. Брюсу на тот момент было крайне хреново, очередная внезапно начавшаяся течка застала его на выходе из кампуса — закончились подавители, и он как раз шёл покупать очередную порцию. Ему хватило сил на то, чтобы вернуться к себе и позвонить соседу по комнате. Томми купил нужный препарат, но он отчего-то не подействовал. Не подействовал на Брюса и другой препарат, так что ему пришлось остаться в кровати и пережидать «ложную течку», по истечении которой он съездил бы к врачу, чтобы взять рецепт нового препарата. — Я могу тебе помочь, — красный как мак, Томми был настроен решительно. Выглядел он забавно — белокурые волосы в полном беспорядке от быстрой ходьбы, глаза горят от избытка чувств. Брюс посчитал это неудачной шуткой и только плотнее закутался в одеяло, корчась от неприятных ощущений внизу поясницы. Томми был истинным джентльменом, который пришёл на помощь «даме в беде». — Иди к чёрту, Томми, — Брюс уже давно мог позволить себе вольности в общении с ним и даже находил в этом что-то запретно-приятное, потому что все остальные перед Томми поджимали хвосты, были учтивы и лебезили по поводу и без. Все хотели ему нравиться. Какая же ирония — ведь ему самому нравился тот, кто мог послать его подальше с предложениями вроде «Брюс, давай устроим пикник в эту субботу?» или «Брюс, ты не боишься, что однажды стенки твоего черепа не выдержат потока информации, которую ты пытаешься в него впихнуть?». Но на этот раз Томми не посмеялся в ответ, не отшутился в своей очаровательной манере, заставляющей окружающих чувствовать себя недостойными дураками. Он скинул с Брюса одеяло и взял за плечи. — Ты погубишь себя! И долго ты собираешься так жить? Скрывать свою сущность, отгораживаться от людей, прятаться от жизни… Брюс был ошарашен. Но вовсе не слова Томми произвели на него впечатление, а его сила. Его жар и внезапно открывшаяся сексуальность. Брюс поцеловал его сам, обвил руками за шею, повалил на себя, ощутив его немалый вес. Это было слишком приятно… От Томми не исходили феромоны, все его действия были деликатными и неспешными. Первый секс у Брюса случился с лучшим другом. Их отношения расцвели бурным цветом, и вскоре весь кампус был в курсе. Для них Брюс был альфой, и подобная связь, мягко говоря, казалась странной, но общие друзья подтверждали наличие особой связи между ними, так называемые «искры в воздухе» и пресловутые «пожирающие взгляды», которые они поочерёдно кидали друг на друга, когда думали, что их никто не видит. Томми довольно быстро опроверг мысли Брюса о том, что его действия продиктованы только желанием «помочь». Слишком уж часто они бывали на свиданиях, слишком часто занимались сексом в дни, когда у Брюса не было течки. Всё стало очевидно. Через три года они выпустились. Им было по двадцать четыре года. Брюсу нужно было в Готэм, а Томми остался в Лондоне. Никто из них никак не обозначал эти отношения, негласно предоставив это дело другим. Но только когда Брюс оказался в Готэме, он понял, что привык к Томми. Эллиот стал неотъемлемой частью его жизни. Вот только ему не хватало смелости признаться в этом. Нужен был один звонок и одно слово: «Приезжай», — но он не мог этого сделать. Он снова начал принимать подавители, вплотную занялся управлением компанией, встал во главе совета директоров и начал выходить в свет. Через несколько месяцев его жизнь превратилась в череду из заседаний совета, званых вечеров, благотворительных ужинов. О нём писали газеты и рассказывали в новостях. Ему стало казаться, что кто-то живёт его жизнь за него. И когда его силы были на исходе, появился Томми. Он перелетел через океан и оказался на пороге поместья Уэйнов в один из дней знойного лета. Брюс был обескуражен его появлением и в то же время почувствовал наконец то, что должен был, — любовь. Странно, ведь он думал, что не способен на такое, что у него атрофировано всё, что связано с эмоциями и чувствами. Но Томми стоял перед ним, такой же красивый и очаровательный, смотрел на него улыбающимися голубыми глазами, и словно не было года разлуки, не было расстояния — Брюс снова окунулся в него, как изнывающий от жары в прохладный пруд. И это было до безумия приятно. Томми перебрался в Готэм, начал расширять бизнес отца. Свидания было обговорено устраивать тайно, не светиться на улицах вместе — довольно строгие правила, но Томми отнёсся к ним с пониманием и никогда не возражал. Брюс снова был счастлив, настолько, насколько только мог. В нём открывались новые грани — точнее, их открывал в нём Томми, который, словно с луковицы, снимал с его души слой за слоем. Брюс вспоминал те дни с теплотой и сожалением. Сейчас он наконец осознал, почему у них с Томми не могло быть счастливого будущего. Брюс увидел репортаж о сбежавшем из Аркхема Джокере, который отравил мэра Готэма токсином. Он на камеру обвинил того в коррупции и лжи, фрагмент крутили по всем новостям. После этого произошла серия убийств высокопоставленных чиновников, якобы уличённых в преступном сговоре с мафией. Нельзя было и шагу ступить, не услышав о вернувшемся на улицы города убийце-клоуне, вершащем своё собственное безумное правосудие. Словно кто-то переключил тумблер в голове Брюса. Нельзя было сказать, что он прожигает жизнь, потому что «Уэйн Инвестментс» создавала новые рабочие места, благотворительный фонд обеспечивал несколько готэмских детских домов и приютов. Но когда Брюс увидел Джокера, ему стала омерзительна его жизнь. Он был всего лишь бесполезным денежным мешком, который тешил себя мыслью, что делает всё, что только может, в то время как Готэм погряз в коррупции и убийствах. Его глодало собственное бессилие. Томми первым заметил эту перемену в нём. Он держался осторожно, не задавал лишних вопросов, но перестал назначать встречи, так как Брюс то и дело их отменял. Некоторое время ушло на то, чтобы в полной мере осознать свою никчёмность, и ещё немного — на то, чтобы понять, что с этим делать. Брюс должен был стать тем, кто избавит Готэм от Джокера и ему подобных. Он оставил Томми. Не сказал, когда вернётся и вернётся ли вообще, не сказал, куда едет и зачем. Ему предстояло найти себя. Навязчивая мысль вытеснила из головы всё остальное, а из сердца — Томми Эллиота. Той навязчивой мыслью была только начавшая формироваться связь между ним и Джокером. Сейчас это было очевидно. Когда Брюс вернулся из Нанда Парбата, Томми был женат и даже успел стать отцом двух очаровательных дочек. В своём обучении среди Тибетских гор Брюс спрятал все свои чувства глубоко внутри себя и от подобных новостей почувствовал только лёгкое удивление. Томми всё равно заслуживал кого-то лучшего, чем Брюс. Брюс же всегда ощущал себя недостойным Томми. Так что жизнь всё расставила на свои места. Она же частенько сводила их на светских приёмах. Теперь их встречи были похожи на встречи старых знакомых, они легко обменивались мнениями по тому или иному вопросу в мире бизнеса и даже вспоминали былые дни в кампусе — но то были истории о соревнованиях и причудливых профессорах, с которыми у них то и дело случались казусы. Брюс познакомился с миссис Эллиот — симпатичной бетой, светской львицей, под стать своему мужу. Лишь раз Томми заговорил об их прошлом. Он выпил в тот вечер больше обычного. В баре уже никого не было, кроме них двоих. — Почему ты тогда уехал? Брюс уже год как надел плащ и вовсю тестировал броню, разработанную Люциусом Фоксом из конструкторского отдела. На его теле появились шрамы. Он смог выследить и обезвредить Джокера, запереть его в Аркхеме. А перед ним сидел человек, который чуть не стал для него всем миром. А не стал он им именно из-за психа, которому предстояло бежать из лечебницы через каких-то пару месяцев. А затем всё повторилось бы ещё раз и ещё. — Не знаю, Томми, — ответил Брюс ему тогда. — Я просто не создан для счастья, вот и всё.