одни убивают, другие крадут (а кто-то разбивает тебе сердце)

Дазай Осаму знал, что он ненормальный. Он знал это с того самого момента, как впервые приставил лезвие к своему запястью. В возрасте восьми лет он понял, что не был нормальным, когда вместо того, чтобы морщиться, он улыбнулся боли и виду крови. Он знал, что не был нормальным, когда кровь стала главным зрелищем в его жизни. Он знал, что не был нормальным, когда любил боль, которую причинял себе, и ненавидел боль, которую причиняли ему другие. Он знал, что не был нормальным, когда жаждал контроля и власти над собственным телом. Дазай знал, что он ненормальный, когда не смотрел на себя в зеркале. Когда он увидел смерть, стоящую там, одетую в его кожу. Он видел, как она танцует в его глазах, как черная дыра в центре галактики. Как пустота среди изобилия. Темная туча, поглотившая всю его жизнь. Он не видел ничего, кроме темноты и пустоты в карих радужках. Он понял, что он ненормальный, когда увидел бесцветный блеск в карих глазах, вместо ярких, наполненных яркостью, как звезды и луна. Глаза, которые должны были быть невинными и детскими, хранили секреты и неуверенность ни в чем, кроме смерти. Дазай понял, что он ненормальный, когда в нежном возрасте девяти лет стал свидетелем убийства. Он знал, что не был нормальным, когда чувствовал себя таким отстраненным, таким безразличным. Он знал, что не был нормальным, когда жестокое обращение Мори-сана над ним стало привычной рутиной. Он знал, что он ненормальный, когда увлекся концепцией смерти и идеей умирания в возрасте десяти лет. Когда он впервые попытался покончить с собой. Когда болезненная привычка, которую он развил, зашла слишком далеко и глубоко въелась в его изуродованную кожу, на которой было слишком много кровавых прямых линий для ребенка. На нем было слишком много синяков для мальчика его возраста. Он знал, что ненормальный, когда самоубийство стало частым выбором. Когда он пытался и пытался покончить с собой несколько раз в год. Когда Мори-сан привык к его суицидальным наклонностям и попыткам, и когда он привык обещать смерть вместо жизни для удовлетворения собственных желаний и потребностей. Попытки Дазая всегда были авантюрой, он никогда не знал, какая из них сработает, а какая нет. Честно говоря, он никогда не думал дважды, прежде чем попробовать метод. Дазай знал, что он ненормальный. Но когда спустя несколько попыток самоубийства в пятнадцатилетнем возрасте он встретил Накахару Чую, Дазай почувствовал себя нормальным. С их маленькими, безобидными драками, игривыми уколами и милыми прозвищами Дазай впервые почувствовал себя человеком. Когда он был с Чуей, «Неполноценный человек» казалось просто способностью, а не правдой всего его существования. Но, конечно, это не могло продолжаться долго. Этого никогда не случалось. Нормальность была привилегией, которую Дазай никогда не смог бы сохранить. Когда бинты на его теле разошлись вместе с более чем десятилетней скрытой правдой, Дазай понял, что его отношения с Чуей никогда не будут нормальными. Не после того, как этот мальчик узнал, что он ненормальный, после того, как он узнал, что все его шутки о самоубийстве были не шутками. Но Дазай ошибся. Чуя никогда не покидал его. Ни после того, как он нашел его истекающим кровью с порезанными руками, ни даже когда он нашел его тонущим, с посиневшими губами и ледяной кожей. Чуя остался рядом, даже после того, как бинты, которые навсегда покрывали его кожу, разошлись, как тьма, открывающая бесконечную бездну. Чуя помог ему, он почти заставил его позволить своим рукам зажить. Он заставил его пообещать, поклясться, что он не будет идиотом. Бинты уменьшились, и в карих глазах вспыхнуло новое пламя, что-то неизвестное самому Дазаю. И впервые, всего на мгновение, черное пламя смерти погасло. Дазай и Чуя. Двойной Черный. Соукоку. Они были соулмейтами. Лучшими друзьями. Влюбленными. Увы, шанса стать чем-то большим у них не было. Дазай не жалел, что покинул Портовую Мафию после смерти Оды. Не так сильно, как он сожалел о том, что оставил Чую без каких-либо объяснений. Дазай был загадкой, кем-то бесчувственным. Но Чуя дал ему надежду, он дал ему чувство, он дал ему жизнь. Чуя был душой в оболочке тела Дазая. После ухода Дазая бинты утолщались, а кровь разжижилась. Смерть и саморазрушение стали более частыми, чем когда-либо, и Дазай стал членом Вооруженного детективного агентства. Они привыкли к его суицидальным шуткам и попыткам, отмахиваясь от них как от типичного Дазая. Даже Ранпо не смог разглядеть его за маской. С тусклыми глазами, лишенными эмоций, и улыбками, которые были настолько откровенно фальшивыми, Дазай продолжил. Он продолжил свои разрушительные привычки и пагубную привычку. Ему становилось все хуже, несмотря на его обещания Чуе. Когда он, наконец, снова столкнулся с Чуей после похищения. Дазай видел, он видел, как взгляд Чуи задержался на его бинтах на мгновение дольше, чем это было необходимо. Он знал вопросы, которые вертелись у него на языке. Но Дазай не дрогнул. Он продолжал притворяться, потому что Дазай Осаму был нормальным. Хотя он знал, что никогда им не был и никогда не будет. Когда они работали вместе и Двойной Черный возродился, пусть даже на мгновение, Дазай почувствовал себя полным. Он знал, что скучал по своему Чиби, он не осознавал, что так сильно скучал по нему. Он знал, что он должен был принадлежать Чуе, а Чуя — ему. Увы, смерть никогда не позволит ему быть чьим-то еще. Дазай не был обычным, и отсутствие человечности и эмоций в его глазах являлось тому доказательством. Ведь глаза Дазая выглядели мертвыми. Так было всегда, поэтому никто не замечал. Если бы они обратили внимание, то заметили бы, что для него самоубийство никогда не было шуткой. Несмотря на десятилетие неудачных и сорванных попыток, Дазай все еще пытался. Он знал, что однажды выиграет в этой игре не на жизнь, а на смерть. Вот почему он стоял здесь, на крыше здания Портовой мафии. Коричневого цвета пальто и белые бинты развевались на ветру, темно-каштановые волосы и еще одна фальшивая улыбка на его лице. Он вытащил свой телефон и посмотрел на контакт, прежде чем позволить своим губам изогнуться в настоящей, на этот раз, улыбке, когда он нажал кнопку вызова. Дазай знал, что ему суждено умереть от самоубийства. Он все это время знал. Накахара Чуя знал, что хорошо скрывает свои эмоции. Он знал, что кажется темпераментным, высокомерным и грубым. Он знал, что ведет себя так, будто ему плевать, но это было не так. Чуя заботился о Дазае, как бы сильно он ни любил это отрицать. С тех пор, как они впервые сражались бок о бок друг с другом, когда Дазай получил рану от косы бывшего босса Портовой мафии и отмахнулся от нее, как от пустяка. Поскольку его глаза всегда рассказывали совершенно иную историю по сравнению с его действиями. Сначала он ненавидел его. Чуя ненавидел Дазая первые несколько месяцев. Честно говоря, он ненавидел всех. Потому что у него были на это все основания. Даже его банда предала его, когда они отравили его кинжалом и словами, наполненными ядом. Несмотря на его гнев и нежелание, они стали соперниками, а затем друзьями. Постепенно они стали лучшими друзьями. Чуя обнаружил, что слепо доверяет Дазаю. В конце концов, доверие превратилось во что-то более интимное, и Чуя обнаружил, что смотрит на Дазая с чем-то большим, чем доверие и восхищение. Привязанность. Шли годы, и они становились все ближе. И несмотря на ненависть и страх перед суицидальными наклонностями Дазая и его безразличием к собственной жизни, Чуя не отрицал и не бросал вызов своим собственным чувствам. Но он и их не признал. Они просто были… там. Он и Дазай постоянно враждовали друг с другом, обзываясь и игриво нанося удары в сочетании с ударами руками и ногами во время тренировок. Это только сблизило их. И каждый раз, когда Дазай пытался покончить с собой, Чуя чувствовал, как его сердце замирает, падает и разрывается от неизмеримого страха и беспокойства, но он никогда этого не показывал. От латания его окровавленных рук, которые когда-либо было позволено видеть только Чуе, до перерезания веревки, которая украшала его шею, как ожерелье. От вытаскивания его из реки и прижимания к посиневшим губам, отчаянно вдыхая воздух, до приготовления противоядий и принуждения его к рвоте ядом или таблетками. Чуя никогда не жаловался. Он просил, он умолял, он заставил его пообещать. Но он никогда не жаловался и даже не поднимал этот вопрос снова. Они никогда не упоминали ни о чем, кроме моментов уязвимости Дазая. Дазай влюбился первым, но Чуя влюбился сильнее. Чуя знал, что он любил его, даже после того, как он оставил его. Бросил его после смерти Оды. Чуя мог понять. Он мог бы даже сказать, что был счастлив, что Дазай свободен. Чуя тоже ненавидел Мори-сана, он ненавидел его за синяки и шрамы, которые он оставил на теле Дазая, он ненавидел то, что он сделал с Дазаем. Но Чуя жалел, что Дазай не сказал ему, не попросил его сбежать с ним. Потому что, Боже, Чуя предпочел бы умереть вместе с Дазаем, чем расстаться при жизни. Больно. Это было так больно. Увидев его прикованным к стене с ленивой ухмылкой на лице, Чуя почувствовал гнев, боль и предательство. Но больше всего? Облегчение. Потому что этот идиот не оказался где-нибудь мертвым. Поскольку Чуя знал, что он определенно пытался, он также знал, что повязки, которые он носил, были свежими, как и раны под ними. Он никогда бы не признался, что смотрел на них дольше, чем собирался. Может быть, это было потому, что он не хотел встречаться взглядом с тусклыми, пустыми глазами Дазая с фальшью. Может быть, это было потому, что это фальшивое поведение раздражало его, потому что было так очевидно, что он не в порядке. Когда Мори-сан попросил его сотрудничать с Дазаем и воскресить Двойного Черного, Чуя скрыл свою враждебность к Мори-сану и неохотно согласился. Он не ожидал, что его чувства всплывут вместе с Двойным Черным. Вид этой глупой улыбки и веселых глаз вывел его из себя, по крайней мере, так он сказал. Он никогда бы не признался, что хотел обнять своего партнера и никогда больше не отпускать, что он так сильно скучал по нему с тех пор, как тот ушел, что он скучал по своей Макрели. Дазай был единственным человеком, которому он когда-либо доверял использовать свою форму Порчи. Никому другому, никогда. Тот факт, что идиот оставил его после боя, его не удивил, он знал, что Дазай позаботился о том, чтобы он был в безопасности, прежде чем уйти. Он был таким же идиотом. Хотя он все еще оставался его идиотом. Чуя сохранял видимость раздражения и гнева вокруг Дазая, тупой засранец даже не извинился за то, что бросил его. Но он не мог сдержать нежности, которая просачивалась в его гневные слова и грубые замечания, несмотря на то, как сильно он старался. Дазай был мудаком, но он был очень наблюдательным, но забывчивым мудаком. Он мог ясно видеть, что Чуя злился на него за то, что он ушел, но он не мог видеть боль и страдания, которые он испытывал, оставаясь вдали от него. Однако в этот момент Чую было все равно. Конечно, Дазай был на противоположной стороне поля боя. Но с ним все было в порядке, он был в безопасности и, самое главное, он был жив. Поэтому он отпустил это, не видимость. Но гнев. Он понимал, почему Дазай ушел, поэтому позволил гневу утихнуть. Но не ту видимость враждебности, которую он напускал на себя. Потому что Дазай все еще не объяснил. Теперь он сидел в баре, вздыхая, когда Акутагава сделал еще один глоток. — Достаточно, Акутагава, — сказал он. — Ты должен оставаться трезвым на сегодняшней встрече, — отругал Чуя. Акутагава неохотно согласился, к большому одобрению Чуи. Они направились к зданию Портовой мафии, прежде чем у Чуи зазвонил телефон. Гравитационный манипулятор нахмурился, увидев имя контакта. Этому идиоту было слишком весело выводить его из себя с тех пор, как Портовая мафия и Агентство временно прекратили любые конфликты. — Чертова Скумбрия, — он закатил глаза и положил телефон в карман. Он не придавал этому особого значения, пока на его устройстве не появилось сообщение. И Чуя остановился как вкопанный, мгновенно вытащив свой телефон, лицо его побледнело при виде сообщения. От него. Акутагава уставился на него с любопытством и легким беспокойством, но Чуя мог сосредоточиться только на уведомлении, которое высветилось на его экране. Это было сообщение от Дазая. Дазай не писал смс. Дазай никогда не писал. Он звонил, он буквально появлялся лично. Но не текстовое сообщение. Дазай Осаму никогда не писал смс. Чуя почувствовал, как его кровь застыла в жилах. Он поспешил открыть сообщение, надеясь, что это не то, о чем он думал. Конечно, так оно и было.

Скумбрия

С: Чибии, прости за позднее вмешательство \ > ᴗ < /

просто хотел сказать, что мне жаль, что я оставил тебя. не дуйся, собака! ты не вырастешь, если не перевернешь этот хмурый взгляд с ног на голову! ;) не пытайся искать меня~

Этот гребаный тупица. Чуя выругался себе под нос, прежде чем нажать кнопку вызова. Он повернулся к Акутагаве. — Это Дазай. Проверь мосты, — процедил он перед взлетом. Акутагава сразу понял, если расширенные его глаза о чем-то говорили. Он использовал свою способность двигаться быстрее, когда бросался к любому мосту по всему городу, чтобы найти своего бывшего наставника. Чуя ненавидел. Он ненавидел это. Почему этот идиот должен был быть таким глупым? — Ты гребаный мудак, — прошипел он, используя свою способность проверять крыши. Он нахмурился и снова нажал вызов. Каким-то образом линия соединилась, и Чуя споткнулся о крышу. — Эй! Ты гребаный идиот! Где ты, черт возьми?! — крикнул он, и в устройстве послышался натянутый смешок. — О, Чиби, ты перезвонил! — ответил Дазай фальшиво радостным голосом, и Чуя не мог не показать своего отчаяния, когда говорил. — Где… где ты, тупая скумбрия! — спросил Чуя, приземлившись на другую крышу, темно-рыжие волосы струились из-под его шляпы. — Хм? О, нигде. А ты? — небрежно ответил Дазай. Чуя зарычал себе под нос. — Ты… тьфу… я убью тебя, черт возьми, Дазай, — человек, о котором идет речь, только рассмеялся. — Я думаю, что уже слишком поздно для этого, Чу-Чу, — сказал Дазай, и от скрытой грусти у Чуи побежали мурашки по спине. Знакомое прозвище застало его врасплох. — Слушай, Чиби… — Нет! Слушай ты, блять! Ты больше не оставишь меня, Дазай. Я, блядь, не позволю тебе, — сказал он, лихорадочно оглядываясь по сторонам. — Я прошу прощения, Чуя. Мне жаль, что я оставил тебя таким образом, я действительно сожалею… — произнес голос на другом конце линии, и Чуя впал в еще большее отчаяние. — Ты обещал… — его голос сорвался, когда он посмотрел вниз от боли и гнева. — ТЫ ОБЕЩАЛ, ТЫ ПРОКЛЯТНАЯ МАШИНА ДЛЯ РАСХОДА БИНТОВ! — кричал он в трубку, слезы наворачивались на голубые глаза. Он услышал, как Дазай рассмеялся. Он был пустым и горьким. — О, Чуу, я много чего обещал. Но остаться в живых не входило в их число, — сказал он, и Чуя собирался что-то сказать, прежде чем увидел силуэт, стоящий на краю крыши здания Портовой Мафии. Чуя взлетел мгновенно, управляя гравитацией быстрее, чем когда-либо, и бросился к зданию, прежде чем Дазай покончит с этим. — Нет… нет, Дазай… — попытался он, подходя ближе к крыше. Еще несколько секунд. Чуя хмуро оскалил зубы, издал разочарованное рычание и, наконец, приземлился на другой стороне крыши. — Прости, Чиби. Нет, нет, он был так близко. Он бросился вперед и открыл рот, чтобы что-то сказать, прежде чем в трубке снова раздался голос Дазая. — Прощай, Чуя-кун. С крыши сошел силуэт человека. Его коричневое пальто развевалось в порыве вдоль белых, нетронутых бинтов, которые распутывались на летнем ветерке. Дазай стремительно летел, глаза почти приклеились к голубоватому небу с красным оттенком, заходящее солнце рисовало прекрасную сцену. Оно напомнило ему Чую, красивые голубые глаза и мягкие рыжеватые волосы. Его собственные темно-каштановые волосы развевались в воздухе, а мягкая, искренняя улыбка украшала его черты. Впервые за двадцать два года Дазай почувствовал себя свободным. Он пытался игнорировать то, как болело его сердце от крика Чуи, или ощущение его прикосновения. Чуя бросился вперед со слезами на глазах, издав душераздирающий крик. — ДАЗАЙ! — он вытянул руку вперед, их пальцы соприкоснулись, и на мгновение Чуя подумал, что может спасти его, но в тот момент, когда он и Дазай соприкоснулись, мягкое гудение его способности под кожей исчезло, и Дазай стал падать все ниже и ниже. — ДАЗАЙ!!! — закричал он, все еще вытягивая руку, когда увидел, как на лице его лучшего друга появилась легкая улыбка, несмотря на слезы, блестевшие в шоколадных глазах. Чуя прыгнул за ним, но прежде чем он смог коснуться его, Дазай упал на землю. Сила гравитации подвела его. Дазай умер с улыбкой на лице. Он выглядел чистым и таким красивым. Как он и хотел. Но он оставил после себя то, что никогда не мог исправить, потому что с потерей единственного человека, которому он когда-либо доверял, Чуя снова остался один и брошенный. Оставленный гнить в отчаянии без своей второй половинки. Без своего лучшего друга, своего партнера. Он ненавидел это. Он так сильно это ненавидел. Чертов Дазай. Они были родственными душами. Они просто поняли это слишком поздно. Чуя плакал, он плакал и плакал. Он кричал. Он кричал, пока его горло не пересохло. Чуя хотел бы снова услышать это дурацкое прозвище. Ему хотелось снова увидеть эту дурацкую улыбку, даже если она была фальшивой. Потому что он не стал бы. Он не мог. Потому что Накахара Чуя снова остался один. Что бы сделал Дазай, если бы знал, что его смерть заставит так много страдать? Что бы он сделал, если бы знал, что его Агентство, люди, которые были похожи на его семью, будут винить себя? Что бы он сделал, если бы знал, что Чуя будет винить себя? Что бы сделал Дазай, если бы знал, что Чуя каждый день в сумерках будет стоять на крыше того же здания, с которого он скинулся. Чуя стоял там, глядя на заходящее солнце. Это было так похоже на тот день. Он смотрел и смотрел на солнце, пока не почувствовал, что его глаза снова начинают увлажняться. Его не волновало, что слезы были вызваны не светом. Чуя сжал руки, уставившись в землю, слезы, скопившиеся в его глазах, капали вниз, и он закричал, упав на колени. — Пожалуйста… вернись, — прошептал он. — ПРОСТО, БЛЯДЬ, ВЕРНИСЬ, ПРИДУРОК! — закричал Чуя. — Я ТЕБЯ НЕНАВИЖУ! Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ! ТЫ, БЛЯДЬ, ИДИОТ. ПОЧЕМУ ТЫ ОСТАВИЛ МЕНЯ?! — кричал он, а слезы продолжали течь. — Пожалуйста. Я не могу. Просто вернись, Дазай. Пожалуйста, вернись, — умолял Чуя. — ВЕРНИСЬ! Когда солнце неизбежно село, Чуя в очередной раз не мог осознать, что Дазай никогда не сможет вернуться. Потому что он ушел. Потому что мертвые не возвращаются. Сколько бы он ни плакал и ни умолял, единственный человек, который значил для него все, никогда не вернется. Потому что Дазай Осаму был мертв, а Накахара Чуя остался разбираться с последствиями. Пламени смерти, которое разгорелось внутри Дазая, всегда было суждено сжечь его. Неудивительно, что они успокоились только после его смерти. Нет, Дазай не был нормальным. Но его единственным утешением в нормальной жизни была смерть. Потому что смерть не делает различий. Потому что смерть была едина со всеми. Потому что, если бы Дазай не был нормальным. То смерть была.