Браслеты с дельфинами

Браслеты звенели, когда она шла сквозь сумрак. Юркие золотые дельфинчики свободно скользили по золотой натянутой струне, и звон их был похож на смех. Поначалу, приняв дар немногословного улыбчивого тэлери, она не хотела их надевать — слишком звонко и громко, слишком радостно, а какая радость может быть в клубящемся тумане, что наполняет залы Мандоса? Откуда она там, радость? Зачем там смех? Здесь плачут души, которым больно и страшно, они ещё не пережили собственный конец. Жизнь — закончилась, а они — остались. Пусть душа не умирает, но спутник её, тело, смертно. Связь рвётся с кровью даже в самом милосердном случае, а уж если эльда не повезло… После того, как глубочайший, куда глубже владений Ульмо, смертный ужас схлынет, как уходит море по время отливов, на безмолвных плитах туманных залов остаются лежать обрывки прошлого: тяжелая тина скорби и тоски по утраченному, острые осколки отчаяния, тяжёлая галька угрызений совести и липкие, поникшие водоросли обреченности. И здесь — смеющиеся браслеты с дельфинами?! Но звенели браслеты на её руках, когда шла она галереями и коридорами Чертогов, и были те, кто слышал звон, и поднимал голову, просыпался от скорби и печали, шел за ней — к исцелению. Так браслеты с дельфинчиками остались, а потом превратились в привычку. Ибо если принимаешь ты телесный облик, он неизбежно рождает привычное. К примеру — крутить браслет, когда что-то не нравится. — Ты Фэалин? Это совершенно точно был нолдо. Их она научилась узнавать. — Ты Фэалин? — нетерпеливо повторила вопрос настойчивая душа. И он совершенно точно был из этих. Первых убийц. Их она научилась узнавать по глазам. — Да. Ты искал меня? Она была искренне удивлена. Редко, когда души вели себя… так. Напуганные, скорбящие, они могли замыкаться в молчании или слезах, могли кричать и разговаривать с теми, кого не было рядом. Хорошо, что в Залах каждый — один, и без обоюдного сильнейшего желания друг друга услышать не получится. Есть время, чтобы успокоить, убедить, поговорить или помолчать вместе, время, чтобы оплакать, простить или попросить прощения. Времени — этого хватало с достатком во владениях Намо Судии. — Да, тебя. У меня мало времени, — душа качнулась ближе, будто подхваченная ветром, и стала различимей: темноволосый, высокий, с плотно сжатыми губами нолдо шагнул к ней, отчетливо хромая. «Он же совсем недавно умер!» Фэалин почувствовала, как жалость окутывает её. Бедный! Сколько же времени его роа терпело такую боль, что душа пронесла эту память даже сюда?! Фантомные боли, так называла подобные случае Эстэ и грустно качала головой. — Чем я могу тебе помочь? Если тебе нужен сон, я дарую его, если хочешь поведать — о чём угодно! — я выслушаю тебя и разделю с тобой твою печаль… — Да-да, конечно, — казалось, он постоянно отвлечен на что-то другое. Так бывало с чрезмерно ответственными эльдар. Умирая, они не сразу принимали мысль, что все оставшееся позади — осталось. — Я уже говорил с Намо и он направил меня к тебе. — Намо? — Фэалин покрутила браслет в недоумении. Заметила, как вздрогнул от звона нолдо. — Прости, если звук тебе помешал. Но почему ко мне? Нолдо вскинул голову: — Я ищу орка, который меня убил. Я ему должен. Ох! Это было куда хуже, чем она надеялась! Многие, прибыв на Зов Намо, не до конца понимали, где они и что с ними происходит. Они продолжали сражаться, не верили, что — всё, боли больше не будет! А порой особо упрямые искали своих врагов, желая расквитаться. Иногда… иногда находили, особенно если убийца и убитый приходили одновременно. Но искать орка!.. Фэалин приблизилась к нему, подняла руку и приложила пальцы к едва осязаемой щеке. Душа едва заметно вздрогнула, но отстраниться от ласки не попыталась. Это хорошо. — Прошу тебя, позволь тебе помочь. Всё кончилось. Всё. Здесь нет врагов, здесь нет боли и нет страха. Нет нужды ни в мече, ни в стреле, ни в копье. Всё прошло. Здесь некому мстить и некого преследовать. Здесь… — Что? Нет! — ладонь нолдо оказалась внезапно почти тёплой. Он вежливо, но твердо отвёл ее руку от себя. — Ты не понимаешь. Мне нужен этот орк, и Намо сказал, что только ты можешь мне помочь. Мне надо его найти! И такое случалось. Всё уже случалось в залах Мандоса, слишком многие приходили сюда. Умершие с горячим, горделивым сердцем, часто — с искалеченной, надломленной душой, которая никак не хотела отказаться от мести. — Разве месть облегчит твоё сердце? Разве сделает она тебя хоть на гран счастливей? — Я. Не хочу. Его. Убивать, — прервал майя эльф. — Почему все всё время думают, что я хочу ему отомстить? Что Намо, что ты! Я не хочу мстить ему и убивать не хочу! Да и как бы я смог? — он развел руками и огляделся вокруг. Туман вокруг его фигуры колыхнулся, словно дым, от движения. — Я же сказал, что говорил с Намо. Я сознаю, что умер, понимаю, что здесь — Чертоги Ожидания, я понимаю и благодарен! Но мне нужно найти орка, который меня убил. Я хочу его спасти! Этот нолдо не врал, — с нестерпимой ясностью осознала майя. Совсем не врал. Он был искренен и прозрачен, до самых дальних уголков его и без того полупрозрачной тени. — Но почему? Он же тебя убил! Нолдо смотрел на нее как… Ну да, как на ребенка. Маленького ребенка, умного и доброго, который задает смешные и очень наивные вопросы. И ответил он мягко и было видно, что мягкость непривычна ему: — Я был в плену, и он меня спас. Он убил меня. Фэалин в растерянности покрутила браслеты — легкий радостный звон раскатился по чертогу. Спас или убил?! Какое-то безумие! Но майяр не сходят с ума, значит, эльда запутался и запутал её. — Прошу тебя, сядь, — она обвела плавным жестом круг и туман взвихрился и отхлынул, оставляя два низких удобных кресла. Иногда в сложных случаях кусочки той, прошлой жизни, помогали. — Давай начнём с начала. Как тебя зовут? Он явно сделал над собой усилие — было видно, как дёрнулся уголок рта, но послушно сел. — Так как твоё имя? — Я… — впервые за всё время он отвёл взгляд. — Пожалуйста, называй меня Косоногим. Майя вздохнула. — Если ты хочешь того, Химлэдиль Сарион, сын мудрой Нэммирель и храброго Ангона. Он побледнел бы, умей души бледнеть. — Да, Химлэдиль моё имя, и я вернусь к нему, а пока зови меня Косоногим. — Как скажешь. Прошу, объясни мне, Косоногий, зачем тебе орк, который тебя убил? И кто спас тебя из плена? — Это один и тот же орк, — очень медленно и терпеливо ответил эльф. — Я был в плену, понимаешь? Сначала много лет рабом в копях, а потом меня и других, как падаль, швырнули в Волчью Дыру. Прости, светлая майэ, но этот рассказ не для твоих ушей. Просто скажу, что там обучали варгов. Всех моих товарищей убили, а меня… Меня должны были убивать очень медленно и… неприятно. Этот орк спас меня. Я не знаю, как его зовут, я ничего о нем не знаю, кроме одного — тогда, на чёрных плитах Волчьей Дыры, он зарезал меня. — Значит, он всё же убил тебя. — Да. И спас! — Косоногий ударил ладонями по светлому дереву кресла. — Пойми, майя Фэалин, там было… Я не знаю, о чём рассказывают тебе души ушедших, я не знаю, представляешь ли ты, что происходит, когда эрухини попадают в плен к Врагу. Но просто поверь мне — в Ангбанде нет большего благодеяния и большего милосердия, чем короткий удар в сердце острым ножом. Фэалин прикрыла на миг глаза. Он не врал. Он правда так думал. Насколько же зло пропитало мир своим ядом, если быстрая и почти безболезненная смерть — это дар… О, будь проклят! Будь проклят, Враг! Эльф её будто услышал: — Прости, светлая, ты можешь счесть это искажением. Быть может, это оно и есть! Тогда… — эти слова дались ему с трудом, — тогда я в твоих руках. Делай со мной, что посчитаешь нужным. Но… — и тут душа его полыхнула, ярко как звезда, разогнав сумрак: — Но сначала мне нужно спасти этого раугового орка!

***

— Нет, это ты не понимаешь, — горячился Косоногий, нервно расхаживая перед майэ и, кажется, вовсе позабыв, что умер. — У меня нет времени! Такие как этот орк, долго не живут. А уж после того, как он меня убил… Да я готов поспорить, что глупец не дотянул и до следующего восхода солнца! А, значит, он где-то тут, у вас! — А я тебе говорю, что ничего не могу поделать! Орки не приходят к нам, — Фэалин уже устала говорить с упрямцем и только чувство ответственности, жалость и что-то еще мешали ей просто исчезнуть, оставив эту поистине мятежную душу в одиночестве. — Они вообще не приходят. Ни как гномы, что направляются в Палаты Аулэ, ни как люди, что могут — иногда! очень иногда! — задержаться в Залах перед тем, как ступить на Звездную Дорогу. — Намо не сказал, что моя просьба невозможна. Он сказал, что у меня мало времени и надо спешить. А ты тянешь, как кота за… за хвост, по выражению эдайн! — Намо слишком вежлив! — почти огрызнулась Фэалин. Браслеты она давно сняла, и они печально сверкали сквозь сумрак у неё на коленях. — У самых первых орков ещё была душа, их ещё можно было спасти, но Моргот… Я не знаю, что он с ними сделал, но у них не души, а обрывки и отголоски. Может, у них вообще больше нет души, лишь его злая воля! А если ты считаешь, что я тяну кота за… за что там его тянут? Если думаешь, что я не хочу помочь, иди к Намо и говори с ним! Косоногий остановился и развернулся к ней — неловко, осторожно, стараясь оберегать ногу. Призрачную, несуществующую ногу… — Я не пойду к Намо. Когда он посмотрел на меня, это было… Это его последнее слово. — Тогда я не знаю, чем помочь тебе, Химлэдиль Упрямец, — решительно заявила Фэалин и встала, подхватив браслеты. Ей было тошно и плохо. — Жди. Залы Мандоса излечивают всех. И тебя тоже. — Стой! Куда ты?! Он рванулся за ней, но разве поспеть душе за светлой майэ? Она ответила, исчезая среди колонн: — Я оплАчу тебя, Химлэдиль. И услышала едва звучащее: — Я все равно тебя найду!

***

И ведь нашёл. Вернее, это она наткнулась на него, подходя к своим покоям. Телесный облик дарует не только привычки, но стремление поддержать это самое тело. Любимой подушкой с простенькой, но дорогой сердцу вышивкой, цветами, чьи лозы спускаются со стены, чашей прохладной вкусной воды… — Как… Как ты меня нашел?! — Подсказали. Косоногий сидел в странной, скованной, позе — с очень прямой спиной, обхватив колени руками, будто старясь занимать как можно меньше места. Хотя туманные галереи тянулись в синем тумане так далеко, что глаз уставал сделить… — Я не могу тебе помочь, — с тоской в голосе сказала Фэалин. — Не могу. Он посмотрел на неё и ответил: — Тогда я буду сидеть здесь, пока тебе не надоест об меня спотыкаться. — Пространство и стены мне не преграда, — напомнила Фэалин. — Если я захочу, ты меня и не увидишь. Он кивнул: — Но ты будешь помнить, что я сижу и жду.

***

Время в Мандосе не течет. Оно — туман, что скрывает Чертоги, оно есть и его нет. У каждого оно — своё. Химлэдиль, выбравший грубое и злосчастное имя Косоногий, оказался прав. Она не просто помнила, она не забывала о нём ни на мгновенье. И она действительно споткнулась! К счастью, не об упрямца, по-прежнему сидевшего у её двери. Под ноги попалась выбоина в плитах пола — некрасивая, неловкая, будто те, кто обрабатывал камень, плохо умели это делать или не хотели делать вовсе… Если можно про айну сказать: «мороз по коже», то это было оно. Фэалин уставилась на невесть откуда взявшийся пол. Он появлялся шагов за десять до её покоев и с каждом из этих десяти шагов становился все более осязаемым. И… грязным! Прилипшая солома, песок, мелкие острые камешки… Пол «сгущался» к угловатой фигуре Косоногого. Фэалин даже не знала, отходит он когда-то или так и сидит, боясь затеряться в переплетении залов и не вернуться. — Что это? — едва справившись с голосом, спросила она. Нолдо открыл глаза и чуть выпрямился, оторвавшись от холодной и склизкой на вид стены. — О чём ты? Он двинул плечом и послышался отвратительный дребезжащий скрежет — так задевает по камню цепь плохого железа. — Всё это! Он посмотрел вокруг, явно не понимая, почему майя Намо Судии стоит над ним в таком гневе. — Что? Вроде всё как всегда… У майяр не могут подкашиваться ноги. Правда ведь, да? Значит она, Фэалин сама решила сесть прямо на пол, рядом с ещё одним умершим, перепуганным и несчастным эльда. Ну мало ли где приходится утешать новичков, да? — Это ты сделал. Ты, — стоило мысли прийти в голову, как всё стало кристально ясно. — Так ты думаешь обо мне? О нас? Что здесь тюрьма, темница? А мы? Кто мы? Твои палачи?! Кажется, она закричала. Впервые за невесть сколько лет. Химлэдиль смотрел на неё ничего не понимающими глазами, и она не выдержала — кинула осанвэ, как выплескивают воду из кувшина. — Ох, — он заозирался и каким-то очень привычным движением, явно не осознавая, что делает, подтянул цепь — чтобы не мешала. — Прости. Прости, пожалуйста, я не знал, что мои сны способны на такое. Я… Как мне это исправить? — Я не знаю, — ей хотелось верить, что слова не походили на всхлип. В ней смешались и бурлили разом ярость, обида, горечь и много-много жалости. Никогда ничего подобного в Чертогах Мандоса не случалось. — Ты принёс сюда свою тюрьму. Ты заперт в ней, даже сейчас, после смерти! Химлэдиль мог взорваться. Прийти в ярость, вскочить, потребовать… Потому что был прав — ну какие это Чертоги мертвых, если здесь живо самое страшное? Но он вдруг слабо улыбнулся и подавшись ближе, взял её руки в свои: — Так выведи меня из моей тюрьмы, светлая майя Намо Судии. Что ты хочешь от меня? Что я должен сделать, чтобы ты помогла мне? Повиниться перед теми, кого убил? Хорошо, давай. Я помню каждого — и двух тэлери на Лебяжьем берегу, и пятерых дориатрим — когда брали Менегрот. Был еще синда, я даже знаю, как его зовут, но, мне кажется, он не потребует извинений — я добил его в каменоломнях, когда нас завалило. Он просил меня, и за эту кровь на моих руках мне горько, но не стыдно. Разве что я слишком долго сомневался…. Но это убийство, и в нем я виновен тоже. Скажи, Фэалин, где мне найти моих убитых? Где стать перед ними на колени? — Ты не готов, — она сама не заметила, как заплакала. — Я знаю, я вижу. Мало сказать «прости», надо… Ты поймешь, когда настанет твоё время и коридоры сами выведут тебя к убитым тобой. Или распахнутся Врата, и ты получишь новое тело, вернёшься домой и сам найдешь их. У каждого — свое время, свой срок. Твой ещё не настал. — А когда? Ты говоришь: «поймешь, когда настанет срок». Но я не понимаю ничего, я лишь чувствую, что где-то с каждым часом, каждой минутой, каждым мгновением — с каждым вздохом! — я опаздываю. Что это, о светлая Фаэлин из Крепости-Тюрьмы? Руки его сжимали всё сильней. И это было хорошо, потому что зазвенели браслеты, когда дрожь начала бить её тело. — Отпусти. И он отпустил, а она спрятала лицо в ладонях. Ей нужно было собраться с мыслями. И со словами.

***

-…поэтому я нашла себя здесь, у Намо. Здесь та стена, за которой, как мы думаем, истончаются и уходят в небытие осколки душ орков. Сюда приходят те, кто погиб от морготова зла. Здесь я могу хоть что-то… исправить. Помочь. Утешить. Дать понять, что прощение возможно, раз оно существует даже для таких, как я… Ты молчишь? Чтобы поднять глаза и посмотреть на эльда, ей пришлось собрать все силы. Золотые дельфины впились в пальцы, ещё немного — и погнутся. — Молчишь… Химлэдиль пошевелился, расправил плечи, словно на спину его пал тяжёлый недобрый груз. Лицо его было сурово и строго, когда он наконец заговорил: — Молчу… майя. Я не знаю, что сказать тебе. Будь мы… — он оглянулся, словно впервые увидев окружавший сумеречный туман. — Будь мы в залитом колокольным звоном Валиноре, до Исхода, до Альквалондэ, до… всего, я бы отшатнулся. Но сейчас я могу лишь повторить твои слова: если прощение возможно для тебя, то и меня, быть может, простят мои убитые. Фэалин медленно раскрыла ладонь, позволив браслетами соскользнуть на пол, а нолдо продолжал: — Правильно ли я понял, что ты … ушла раньше, чем поняла про души? — Я бежала. Бежала, как испуганный заяц бежит от гончей, сломя голову, не разбирая дороги. Иначе осталась бы на Севере, но уже как невольница, как рабыня, еще одно существо для… его интереса. При мне орки… у них ещё была душа, и они не были столь ужасными! Ничего ещё не было столь ужасным! В них не было такой жестокости и зла, не было всепоглощающей ненависти и страха. Наоборот, они стали сильнее и выносливей. Они не были орками! Её снова начала бить дрожь, но в этот раз Химлэдиль не стал держать ее руки своими. Правильно, всё это правильно… Его презрение и его ненависть, его отвращение… — Хватит. Приказ звучал столь резко, что походил на пощечину. Нолдо вставал, машинально поправляя одежду — полупрозрачными пальцами полупрозразную ткань. Посмотрел на её сверху вниз и протянул руку: — Вставай. У нас мало времени. Где эта стена? И он очень, очень громко подумал много нехороших слов, когда она, сделав насколько шагов, перешла галерею и приложила руку к стене напротив.

***

Стук вышел глухой и ровный, будто не стена, а скала — грубого серого гранита. На дверей, ни врат, ни окна. — Мда… — протянул Химлэдиль и попинал стену ногой. — Крепкая. Говоришь, вы пытались открыть? Мда… Где здесь найти кирку? — Кирку? — глупо переспросила Фэалин. — Ты понимаешь, что она не подвластна даже силам Намо?! — Принеси, пожалуйста, кирку, — попросил нолдо и усмехнулся: — Что, я зря десять лет на рудниках Моргота камень бил? За киркой пришлось бежать в мастерские нолдор, но оно того стоило — с первым же ударом гранит брызнул во все стороны, как стекло. Майя едва успела отвернуться. — Фух! — потряс головой Химлэдиль, скидывая мелкие и острые осколки. — Так себе кладка. Остро наточенная сталь ещё два раза вонзилась в странный камень, а потом эльда перевернул кирку и умело, в несколько движений, придал пролому ровные очертания. Там, за серым ломким гранитом, вздыхала влажная темнота. Она чуть слышно гудела, шуршала, скрежетала и чавкала, словно множество насекомых шевелились одновременно. — Ну, ладно, — Химлэдиль взял кирку поудобней и шагнул к проёму. — Я пошёл. — Нет, — она остановила его. — Я с тобой. Он нахмурился, посмотрел на чавкающую тьму, потом перевел взгляд на майэ. Снова — в темноту и снова — на неё… И улыбнулся: — Будь это любая другая из служительниц Намо, я бы сказал: «Светлая майэ, не для твоих глаз эта тьма». Но тебе — не скажу. Идём. Никогда и никому она не была так благодарна. Даже Намо. — Погоди, — теперь он остановил её. — Пока есть возможность… — эльда дотронулся до золотых браслетов, качнул. Радостный и лёгкий звон разнёсся по галере, и даже гудение во тьме примолкло. — Скажи, почему дельфины? Это же нолдорская работа. Она задумалась. Как объяснить? Как протянуть тонкую, словно золотая струна, связь? Как тут, перед проломом во тьму, поведать, что подаривший браслеты тэлери был её первым погибшим, чьей душе она помогла снова решиться увидеть мир. А браслеты сковала его жена из нолдор, что ждала его у врат Чертогов много лет? Что дельфины обладают плавниками и хвостом, выглядят как рыбы, ныряют в глубину, как рыбы, но всегда возвращаются к свету и воздуху? Или что дельфины подхватывают на спины и несут к берегу тех, у кого не хватило собственных сил? А может… — Расскажу, когда вернёмся. Он покачал головой, взял её за руку и полез в пролом.

***

Самым сложным оказалось не найти этого раугового орка. Самым сложным было уговорить его покинуть нору — «теплую, не жаркую и не холодную, полную хорошей еды». Пришлось обещать нору ещё лучше и отдать один из золотых браслетов с дельфинами