Immortals Anonymous (Анонимные Бессмертные)

На дне мусорного бака лежит гамбургер. Если не обращать внимания на его огромный кусок, он выглядит достаточно прилично, чтобы его можно было есть, и Кацуки нужно копить деньги на такие вещи, как перчатки и спички. Когда он ушел из дома, решительно настроенный никогда не возвращаться, он не думал о зиме. Кацуки дует на ладони горячим воздухом, затем засовывает их в мусорное ведро. Люди смотрят, как он идет по тротуарам Киото, осуждая его. По крайней мере, это не полицейский, думает он. Кацуки берет бургер и бежит обратно под навес у ярко освещенного ресторана «Lawson’s». Он знает, что бургер разозлит его желудок, но он голоден. Когда он откусывает свой первый кусок черствого хлеба и холодного таинственного мяса, ледяные капли дождя падают на тротуар, и он хмурится. Где, черт возьми, мне теперь спать? — думает он, откусывая еще один кусок. Справа от него есть переулок, но нигде нет защиты от дождя. Он мог бы пойти в местный приют, но в прошлый раз, когда он был там, сумасшедший старик украл его носки, а эти носки были ему чертовски нужны. С раздражением он закатывает рукава на кулаки и скрещивает руки на груди. Он наблюдает, как пешеходы карабкаются в бурю, пытаясь вернуться в свои теплые квартиры, к своим семьям. Когда слева от него формируется группа, блокирующая вход в переулок, Кацуки задается вопросом, чем занимаются Мицуки и Масару, думают ли они о нем, или он полностью покинул их разум теперь, когда их биологический сын дома. Кацуки чувствует, как его грудь сжимается от этого непрошеной тоски. Он пытается убедить себя, что не хочет идти домой, что Мицуки и Масару бесполезны, но это трудно. Такое ощущение, что он потерял весь свой мир. — ЭЙ! МОМО! Мужчина в группе слева от Кацуки кричит через улицу, заставляя Кацуки вздрогнуть. Его плечи трясутся, когда он смотрит, как стройная красивая женщина перебегает улицу. Она протягивает руки, чтобы обнять крупного мужчину, который звал ее вдогонку, и они обнимаются. — Столько времени прошло! Как дела? — он спросил. — Удивительно! Я познакомилась с этим щедрым бизнесменом из Франции! Одно свидание, и он оплатил ветеринарный счет моей кошки и арендную плату за два месяца! — Черт, ты думаешь, что сможешь достать мне что-нибудь из этого? Брауны уже не платят так, как раньше, — ворчит он. — Прошу прощения, Эйдзи. Но, похоже, мои чары работают только на меня, — говорит она, когда кто-то сзади кричит, требуя внимания группы, и все они шаркают в переулок и исчезают в темноте. Кацуки, хоть убей его, не знает, почему он тихо вошёл в переулок. Может быть, он мог бы слиться с ними, обокрасть одного из них, прежде чем они все заметят. Может быть, он надеется на спасение от непогоды. В любом случае, он рад, что сделал это. В конце переулка появляется свет и исчезает, когда группа проходит через дверь и закрывает ее за собой. Кацуки отчаянно нуждается в теплом месте для отдыха, и даже с бешено колотящимся сердцем он на цыпочках идет вперед и украдкой бросает взгляд на табличку на двери: Подвал YMCA [Только для сотрудников]. Только Кацуки сомневается, что это были сотрудники, и если они прокрались, то и он может. Кацуки открывает дверь и входит внутрь, но его окутывает душный жар. Здесь настолько тепло, чем на улицах, что, по иронии судьбы, его бросает в дрожь. Он оглядывается, видит еще одну приоткрытую дверь в конце зала и ту же группу, раскладывающую стулья и расставляющую их по кругу внутри. Кацуки застыл у двери, нервничая, что они его увидели. Но никто, казалось, не заметил его, когда они заняли свои места, поэтому он нырнул в угол у порога. На деревянной двери висела табличка с надписью «Бойлерная», а под ней была уродливая черная этикетка, сделанная из липкой ленты, с надписью «Анонимные бессмертные», написанной красными чернилами. — Что ж! — Из комнаты доносится бодрый мужской голос. Кацуки заглядывает в дверной проем и видит веснушчатого подростка, обращающегося к толпе. — Так приятно видеть вас всех здесь снова! Я прошу прощения за долгий перерыв между встречами, но, к сожалению, мне нужно было найти новое место для проведения этой встречи после того, как мой контакт в храме скончался. — Его улыбка остается сильной, но что-то туманное мелькает в глазах, полускрытых зеленой копной волос. — В любом случае, я вижу, что сегодня среди собравшихся есть несколько незнакомых лиц! Кто хотел бы начать знакомство? Парень из колледжа поднимает руки и встает со стула. На нем хрустящий белый кардиган, гармонирующий с половиной его двухцветных волос. Кацуки поджимает губы, глядя на парня. Парень из трастового фонда. — Всем привет. Меня зовут Шото… — Привет, Шото… — …Давайте посмотрим, э-э, я был бессмертным в течение… — он останавливается, смотрит на свои руки и считает на пальцах. — Гм, я был бессмертным две тысячи семьсот два года. Мой, ммм, мой отец был богом — очень беспорядочным богом — и нашел меня самым «достойным» из моих полубоговских братьев и сестер. Я не хотел этого, но он дал мне бессмертие, и с тех пор я просто пытаюсь выжить. Мой парень… — Двухцветный идиот Шото указывает на стул рядом с ним, где тихо сидит темноволосый звериный мужчина; у него сумасшедшая улыбка. — Мы встречаемся уже около сорока лет, и он сказал, что мне может понравиться ходить в эту группу теперь, когда вымерли последние потомки моей сестры. Я… гм… — он кланяется, затем садится рядом со своим парнем. — Пожалуйста, позаботься обо мне. — Приятно познакомиться, Шото! — Зеленая Швабра ухмыляется, слегка хлопая его по колену. — Меня зовут Изуку. Если у тебя есть вопросы, дай мне знать. Независимо от того, как долго ты живёшь, не всегда легко быть бессмертным. Мы все здесь твои друзья, и мы поможем тебе во всем, что тебе нужно! Шото кивает. — Спасибо. — Теперь, кто хотел бы поделиться следующим… — Я хочу! — Следующим говорит маленький мальчик, стоящий спиной к Кацуки. Его ноги не касаются пола, поэтому он пинает их в воздухе и стучит ножками стула. Изуку вздыхает. — Да, начинай. — Меня зовут Кота. — Привет, Кота, — стонет вся группа. — Я был бессмертным вот уже тридцать гребаных лет, а выгляжу до сих пор на девять! — Он скрещивает руки. — Вы все хоть представляете, как это раздражает? Я имею в виду, спасибо Очако за то, что позволила мне остаться с ней сейчас, когда мои родители в доме престарелых, но я устал быть таким зависимым. Я хочу пойти в кинотеатр один; Я хочу купить скретч-офф! Я хочу пройти через половое созревание! — О, перестань жаловаться! — Блондинка рядом с Котой усмехается. — По крайней мере, ты можешь видеть солнце, Кота. Упиры понятия не имеют, каково это жить в кромешной тьме шестьсот лет! — Да, по крайней мере, если ты пойдешь в ресторан, они не спросят, хочешь ли ты шоколадного молока! — Ладно, ладно, — встревает Изуку, протягивая руки так, словно собирается разорвать их на части. — Послушай, Тога, мы говорили об этом. Быть вампиром тяжело, но мы здесь не для того, чтобы сравнивать трудности. Наличие боли в его жизни не означает ее отсутствия в твоей. Итак, Кота, спасибо, что поделился… Взгляд Изуку останавливается как раз между Тогой и Котой, глаза широко распахиваются, когда они замечают его. Кровь отливает от лица Кацуки, и он карабкается вверх и к двери, адреналин выплескивается из-за страха быть пойманным именно там, где ему быть не следует. Он спотыкается о брошенные сумки у двери, цепляется, затем твердо приземляется, держа руку на дверной ручке. Он дергает её, когда другая рука ложится на его руку, и Кацуки переводит взгляд на владельца, только чтобы найти рядом с собой Изуку. Какого хрена он так быстро сюда попал? — Привет. Кацуки напрягается. — Расслабься, я ухожу, — рявкает он, глядя на цементный пол. — Так что, черт возьми, не звони копам и прочему дерьму, ладно? Я пойду. — А? Нет! — Кацуки переводит взгляд вверх. С такого близкого расстояния Кацуки может разглядеть веснушки на бледных щеках, слабый отблеск красного, спрятанный глубоко в зеленых глазах. Изуку смеется, и Кацуки замечает увеличенные клыки. — Нет, нет, я не собираюсь звонить в полицию. Я имею в виду, я просто хотел узнать, пришёл ли ты на встречу! Кацуки моргает. — Встреча? Изуку кивает через плечо. В дверях несколько человек машут Кацуки, заставляя его чувствовать себя незначительным и неуместным. Это действует ему на нервы, и от того, как он сжимает дверную ручку, костяшки пальцев белеют. — У нас есть закуски! Кацуки сжимает челюсти, обдумывает это под пристальным вниманием дюжины пар глаз и говорит: — Кто вы такие, чёрт возьми? — Мы Бессмертные! — Круглолицая девушка кричит с порога. — И всех видов! Полубоги, феи, вампиры, упиры, инопланетяни и… — Ты хочешь рассказать ему все о нас, Очако? — шипит мужчина из-за двери. Она пожимает плечами. — Почему бы и нет? Он один из моих. Собрание немигающих глаз переводит взгляд с Очако на Кацуки, и парень из трастового фонда — Шото, по словам Кацуки — изгибает бровь. — Ты фея? Кацуки напрягается. Кровь отливает от его лица, и он знает, что должен выбраться отсюда сейчас же. Он не может остаться; они не могут знать, кто он такой, потому что он сам пытается забыть. Он пытается нахмуриться, пытается выглядеть диким, чтобы все перестали спрашивать — в конце концов, это работает в приютах для бездомных, — но они не шевелятся. Они не- Изуку поглаживает тыльную сторону ладони Кацуки большим пальцем. Кацуки отскакивает от него, глядя на болезненно милую улыбку Изуку. — Все в порядке, — говорит он мягким, как шелк, голосом. — Я знаю, это страшно, но если ты один из нас, то… — А я нет, — рявкает в ответ Кацуки. — Я не боюсь; Я не один из вас. Я не знаю, кто вы такие, но… но я человек, понятно? Я, блять, человек. — Ты отрицаешь, вот кто ты, — бормочет девушка. — Мина, пожалуйста, — шипит Изуку. Кацуки снова пытается открыть дверь. Краем глаза Кацуки видит, как Изуку паникует и рвется вперед. — Подожди! Кацуки, вопреки здравому смыслу, останавливается, но не спускает глаз с ручки. Он сразу же сожалеет о том, что остановился, но уже слишком поздно передумать. Изуку уже говорит. — Ты уже знаешь, кто мы, верно? Так что независимо от того, человек ты или права Очако, и ты фейри, это не имеет значения. Ты выглядишь замерзшим и голодным, а у нас есть еда и тепло. Проходи и сядь с нами, ладно? Кацуки тяжело вздыхает, ощущая на ладони холод металлической дверной ручки и жар котельной, исходящий через вход и щекочущий затылок. Он хочет хоть раз согреться; он хочет есть. Он медленно отрывает руку от двери и склоняет голову к своим грязным ботинкам. — Что у тебя есть поесть?

_________

Кацуки остается на встречу. В комнате тепло, и на этот раз Кацуки удается сбросить одну или две вещи из одежды, хотя он никогда не выпускает их из рук. Он сидит рядом с Изуку, который протягивает ему чай и фрукты с колбасной доски Очако. Очако даже кладет ему в руки несколько пакетиков с сахаром, говоря ему, что феям всегда нужен сахар. Кацуки, настаивает на том, что он все еще человек, ничего не говоря. Он предпочел бы помолчать, если бы это принесло ему лишние калории. Он многому учится за часовую сессию. Очако — фея, которой ровно пятьсот три года. Шота и Хитоши — зомби, воскрешённые двухсотлетним возлюбленным Айзавы, ведьмой по имени Хизаши Ямада. Инаса — оборотень, который сорок лет назад нашел Шото, спрятанного от человечества, и медленно вытащил его обратно на свет. Мина — инопланетянка, которая не знает, как долго она живет. «Я помню, как формировались звезды, но это все», — сказала она, когда Кацуки выглядел особенно сбитым с толку. Эйдзиро — девятисотлетний голем, а Денки — его трехсот двадцати двухлетний бойфренд Кицунэ. Кота — тридцатидевятилетний Упир в теле ребенка. Момо — умная, до смерти великолепная красивая Самовила семидесяти двух лет от роду. А Иида? Он не знает, какого хрена он там делает, только то, что его подстрелили несколько месяцев назад, и он понял, что бы он ни делал, он не может умереть. Но Изуку никогда не говорит, кто он такой. Он просто кормит Кацуки, как бродячую собаку, и слушает слезливые истории своих посетителей. И когда все это сделано, когда все встают и расставляют стулья в углу, Изуку зовет Кацуки на другой конец комнаты. Засунув руки в карманы, Кацуки топает ногами и хмуро смотрит на его сгорбленную фигуру. — Какого хрена ты хочешь от меня сейчас? Изуку оглядывается и улыбается, снова поднимается на ноги — Кацуки понимает, что он на несколько дюймов ниже, — и расстегивает молнию на ярко-желтом рюкзаке, лежавшем прежде у его ног. — Спасибо, что остался на встречу! Я не знаю, один ли ты из нас, но приятно укрыться от дождя, а? Кацуки пожимает плечами. Улыбка Изуку дрогнула; он роется в своей сумке. — Итак, э-э, на собрании ты казался голодным и — без обид — немного грязным. Надеюсь, я не навязываюсь и не назойливый, но если дома что-то происходит, ты можешь прийти сюда. Он вытаскивает самодельную визитную карточку, украшенную золотыми звездами и тем же небрежным почерком, что и вывеска на двери котельной. Анонимные Бессмертные. — Мы встречаемся по понедельникам, средам и пятницам, но мой номер есть на обороте, если тебе когда-нибудь понадобится поговорить! Кроме того, вот… — Изуку достает две бутылки с водой, батончик мюсли и несколько мятых купюр. — Это осталось от моей предыдущей тренировки. Кацуки хмуро смотрит на него, не обращая внимания. — Я не принимаю милостыню. — Поверь мне, это не так. — Он так легко смеется. — Это, — говорит он, указывая на предметы, которые запихнул в грудь Кацуки. — Это инвестиции в нашу дружбу. Звучит неплохо? Кацуки смотрит на свои новые владения. Одна из бутылок с водой была уже наполовину выпита, что, по крайней мере, создавало впечатление, что доброта Изуку была скорее запоздалой мыслью, чем каким-то придурком, возбуждающимся от благотворительности. Кацуки запихивает бутылки в сумку, а затем засовывает руки обратно в карманы. Группа уже ушла, и Изуку кивает ему в сторону двери. — У меня, э-э, есть небольшая ночная работа наверху до рассвета, так что я должен закрыть этот этаж! Ты можешь следовать за Иидой на улицу! Увидимся ли мы снова в эту среду? Кацуки облизывает зубы и переводит взгляд с веснушек Изуку на исчезающие за дверью ноги Ииды. Кацуки сейчас наедине с Изуку, и это почему-то кажется опасным. Итак, Кацуки улыбается ему в ответ — фальшиво и преувеличенно — и говорит: — Да… так и будет. Он не возвращается.

_________

Кассир в магазине «7-11» наблюдает, как Кацуки бродит между проходами, касаясь товаров грязными руками. В конце этого ряда лежит зарядное устройство для телефона, завернутое в пластиковую упаковку, и Кацуки размышляет, сможет ли он выхватить его и скрыться, пока работник не вызвал полицию. Неделю назад ему пришлось спать на скамейке в парке, и чертова белка порылась в его сумках и прогрызла шнурок к его старой. И действительно, он не думает, что ему больше нужен телефон, но, может быть… может быть, кто-то написал, пока его телефон был выключен. Может быть, несмотря на блокировку их номеров и отключение функции отслеживания на его телефоне, Мицуки и Масару могут позвонить. Они могут найти его. И Кацуки отказался бы вернуться — в конце концов, он не нужен — но он все равно был бы доволен, зная, что люди все еще хотят его настолько, чтобы пойти за ним. Верно? Кацуки оглядывается на кассира, теперь занятого покупателем, затем берет в руки зарядное устройство. Он опускает его в карман, и ледяная рука хватает его за запястье. Кацуки пытается вырваться, но хватка сильная. — Кацуки, не делай этого! — Его владелец шипит, заставляя Кацуки замереть. Он оборачивается и находит Изуку в темных очках и капюшоне на непослушных волосах, хмуро смотрящего на него. — Как ты меня нашел? — Кацуки огрызается. Изуку только пожимает плечами, кивая влево. — Я живу в квартале. Я просто собирался что-нибудь поесть. — Он встряхивает свой пакет с завернутыми в пластик онигири и стаканчиками быстрого приготовления. — Почему ты воруешь? Широко раскрыв глаза, Кацуки резко поворачивает голову к кассиру, затем наклоняется и шипит на своего любопытного знакомого. — Я не… Кацуки не мог видеть глаз Изуку за тонированными очками, но что-то только что подсказало ему, что Изуку сузил глаза в очень похожем на «я тебе не верю» выражении. Кацуки закатывает глаза и ставит зарядное устройство обратно на полку. — Вот. Ты доволен? Он уходит, но Изуку снова хватает его за руку. Кацуки оборачивается и кричит: — Что! — У тебя все нормально? — Ха? — Два раза, когда я встречал тебя, ты шнырял вокруг, выглядя грязным и голодным. Я имею в виду, я знаю, что это не мое дело, но дома все в порядке? Твои родители заботятся о тебе? Потому что, если это не так, я могу помочь тебе… — Черт возьми, мне двадцать лет! Я не живу со своими проклятыми родителями! — Ох, ладно. Извини, ты, ммм, ты просто выглядел моложе. — Да, я знаю. — Но все в порядке, — подбадривает Изуку. — Я тоже. Думаю, это всё бессмертие. У тебя то же самое? — Я, черт возьми, не знаю! — Кацуки сжимает руки в кулаки, наслаждаясь тем, как его ногти врезаются в кожу. До него даже не доходит, что он, возможно, только что выдал слишком много информации, когда Изуку хмурит брови. — Ты… не знаешь? Лицо Кацуки опускается. — Я ухожу. — Подожди, нет! — Рука Изуку сжимает его запястье. Вся рука Кацуки побелела и онемела, кровоснабжение полностью отключено. Изуку, кажется, замечает это, его глаза расширяются, когда он отдергивает руку к груди. — Я… извини, — говорит он. — Я просто… я не знаю тебя, и ты мне ничего не должен, но я знаю, каково это — быть новичком во всем этом, хорошо? Так что… Так что, позволь мне угостить тебя кофе и поесть, ладно? Кацуки подозрительно смотрит на него. Он не может ломать голову над оправданием, поэтому делает шаг назад и спрашивает: — Почему? — Потому что новый Бессмертный не должен проходить через это дерьмо в одиночку, — вздыхает он, пожимая плечами. — И это не благотворительность. Если это то, чего ты хочешь, я заплачу за то, чтобы ты ел все, что, черт возьми, ты хочешь, я отвечу на вопросы, на которые ты, вероятно, умираешь от желания получить ответы, и мы расстанемся, зная, что мы оба обрели душевное спокойствие после всего этого дерьма. Договорились? Кацуки усмехается. Весь этот план смехотворен. Чего бы Изуку не хотел, Кацуки сомневается, что ему удастся справиться с одним чертовым обедом; но Кацуки, по крайней мере, получит еду. Он не настолько глуп, чтобы отказаться от горячей еды. Поэтому он смеется, потому что знает, что Изуку достался короткий конец палки, и говорит: — По рукам.

_________

Изуку считает, что еда — это еда из закусочной. Кацуки, который хочет сказать что-нибудь дерьмовое обо всем, что делает этот человек, не может. Перед ним стоит большая жирная порция картофеля фри, намазанного Red Hot. Кацуки, который не пролил ни слезинки с тех пор, как его собака умерла в шестом классе, чуть не плачет. Но знакомый, сидящий напротив, ухмыляясь так, словно гордится собой, сбивает Кацуки с толку. Он берет три картофеля фри и запихивает их себе в рот, скрежетая зубами, глядя на Изуку. Изуку потягивает молочный коктейль. — Итак, ты хочешь, чтобы я сначала представился полностью, или ты просто хочешь начать с вопросов? Кацуки не знает. Он никогда никого не допрашивал, не считая того случая в школьном спектакле. Тогда он преуспел в этом, одевшись восьмилетним детективом. Его родители, Мицуки и Масару, угостили его мороженым после того, как в восторге от того, что их сын находится на пути к тому, чтобы стать детективом мирового класса. Что ж, они были неправы. — Действуй. — Хорошо, хорошо, — фыркает Изуку, переплетая пальцы и кладя сцепленные руки на стол перед собой. Его вьющиеся волосы почти закрывают глаза (теперь солнцезащитные очки не нужны). Когда он неловко улыбается, Кацуки замечает малейшую щель между его двумя передними зубами. — Меня зовут Мидория Изуку. Биологически мне двадцать три года. Хронологически мне девяносто восемь. Я родился в префектуре Ямагути, но переехал в Киото после возвращения из службы на Филиппины. — Ты служил в армии? — Военно-морском флоте, — поправляет Изуку. — Хотя это было не так, как сегодня. Еще во время Второй мировой войны… ну, я действительно не хочу об этом говорить. — В любом случае, я живу здесь, в Киото, наверное, семьдесят три года, то тут, то там подрабатывая случайными заработками, чтобы не вызвать подозрений. Группа, которую я основал еще в 80-х, просто прыгала с места на место всякий раз, когда я получал новую работу, но это хорошо для всех, поэтому они мирятся с постоянными переездами. Кацуки кивает. Изуку говорит быстро и с неизменной искренностью в каждом слове. Кацуки никогда не доверял другим, но он всегда умел ловить ложь. Судя по тому, что он прочитал в Википедии до того, как его телефон разрядился, это обычная черта… Ну, кем бы он ни был. Но это заставляет его задуматься. — Ну, кто ты? Изуку краснеет как свекла. — Эм, ну… — Он разжимает руки и кладет одну на стол. — Прежде всего, я хотел бы сказать, что я абсолютно безопасен. Я питался только животными и донорской кровью… — Значит, ты вампир. — Технически, я бы сказал, что я асванг, судя по тому факту, что филиппинский военнопленный был тем, кто укусил меня. Но, опять же, первым его мог укусить американский или английский военнопленный, так что, возможно, я из европейской ветви вампиров, как и Тога, но я не уверен. — Он вздыхает. — Одна из самых неприятных сторон бессмертия заключается в том, что оно не всегда приводит к ответам. — Мне не нужны ответы, — ворчит Кацуки. Изуку приподнимает бровь. — О? Не нужны? — Нет. — Но ты хочешь их получить? — Кацуки молчит, предпочитая вместо этого сосредоточиться на картошке фри. Он откусывает большой кусок, медленно пережевывая. Это дает Изуку возможность продолжать говорить. — Очако сказала, что ты один из нее. Это правда? Кацуки смотрит на него прищуренными глазами. — Я думал, что это я должен задавать вопросы. — Ну, ты ничего не спрашивал. — Хорошо. — Кацуки откидывается назад в своей кабинке, скрещивает руки на груди и кивнул Изуку. — Какого хрена тебе не наплевать на разговоры со мной? Что, черт возьми, ты получишь от этого? Изуку барабанит пальцами по столу, поджимая губы и глядя в потолок, размышляя. — Что ж, — говорит он. — Когда мне было двадцать три года в 1945 году, и я только что узнал, кто я такой, я чувствовал себя одиноким. Я ненавидел себя, людей вокруг меня. Я думал, что я чудовище, обуза для общества. Я сбежал от своей девушки, своей семьи… — Изуку замолкает, медленно опуская глаза на стол. Они тускнеют, и вдруг он выглядит старше, грустнее. А потом всё исчезло. Он улыбается в ответ Кацуки, как будто ничего и не было, и говорит: — Я не знаю твоей ситуации, но я знаю, каково это — быть новым бессмертным. И поскольку я думаю, что ты один, я не хочу, чтобы ты чувствовал себя потерянным и одиноким, как я. Это не благотворительность, — добавляет он, наблюдая, как хмурится Кацуки. — Я просто… Мне становится лучше, когда я знаю, что что-то делаю. С этими словами он возвращается к своему молочному коктейлю, кусает соломинку и стонет, когда его зубы протыкают ее. Он откладывает соломинку в сторону, разворачивает другую, втыкает ее в свой напиток и делает глоток. Все это время Кацуки наблюдает за ним, чувствуя себя одновременно обиженным и согретым, зная, что кто-то пытается так глубоко понять его. Это почти жалко. Он цокает языком и отрывает полоску сыра от картофеля фри. Он сует его в рот и разбивает его своими коренными зубами. — Я из Мусутафу, — сказал он. Изуку поднимает глаза с пустым выражением лица, как будто он не хочет отпугнуть Кацуки, выглядя заинтересованным. — Я … блять. — Кацуки потирает шею. Он не сказал, что произошло с тех пор, как это произошло; по крайней мере не вслух. — Я жил с теми, кого считал своими родителями. Затем, пару месяцев назад, к нам в дверь постучали, и это мужчина, очень похожий на меня. — Он был более дружелюбным, более счастливым. Он сказал, что он их биологический сын. Он сказал, что в младенчестве фейри забрали его из кроватки и заменили мной. Он сказал, что только что победил суд фейри в битве умов, и они отпустили его на поиски своих биологических родителей, только бы он вернулся. И, конечно же, никто не поверил в это дерьмо. Но он… он сказал, что может доказать это. Мы все сделали ДНК-тест, и… — Кацуки закусывает губу. На углу стола тонкий слой засохшего кетчупа. Кацуки ковыряет его ногтем, не желая поднимать взгляд. — Мой не подходил. Генетик даже не знал, как интерпретировать мой. Он обхватывает руками ногу и кладет подбородок на колено. — Я чертов подменыш. Кацуки знает, что его голос дрожит, когда он говорит это, поэтому он пытается на секунду успокоиться. Только тяжело думать о том, что произошло. Он зол. Он зол. Так почему он плачет? — Знаешь, нет ничего плохого в том, чтобы быть подменышем, верно? Они… они выгнали тебя? Кацуки фыркает. — Не нужно было, блять. Я знаю, когда меня не хотят. — Он переводит взгляд в окно, глядя на такси, несущиеся по городу. — С тех пор я сам по себе. Между ними повисла тишина, единственным звуком был ровный стук пальцев Изуку по столешнице. Только сейчас Кацуки понимает, что он устал, что он не ел так уже несколько недель, да и не согревался так долго. Он ненавидит то, что делает, но у него нет гребаного выбора. У него нет семьи. — Тебе не обязательно быть одному. Кацуки фыркает: — Да, что ты, чёрт возьми, знаешь об этом? — Я знаю, что у меня в квартире есть диван. — Изуку не упускает случая сказать это. Кацуки, зная, что не должен, но все равно поворачивается к нему. Он беспокоится, что знает, что предлагает Изуку, и ненавидит тот факт, что часть его хочет этого. — Я знаю, что проценты по моему банковскому счету растут с сороковых годов, так что у меня достаточно сбережений, чтобы я мог ненадолго приютить кого-нибудь на некоторое время. Кацуки сжимает челюсти. — Я не люблю благотворительность. — Да, я в курсе, — вздыхает Изуку. — Значит, ты останешься со мной при условии, что будешь ходить на встречи, найдешь работу… — Я могу найти работу, не испытывая твоей чертовой жалости. — Чтобы устроиться на работу, тебе нужен адрес, Кацуки, — говорит он. — Кроме того, считай, что ты помогаешь мне. Ведь как только взойдет солнце, я ничего не смогу сделать. Кстати говоря… — Изуку кладет на стол купюры в несколько тысяч иен ​​и кивает на дверь. — Солнце почти взошло. Так что скажешь? Ты пойдешь со мной домой? Кацуки поджимает губы и весело смотрит на круглое лицо Изуку и его яркую улыбку. Он встает из своей будки, чтобы присоединиться к нему.