*
1 августа 2022 г., 23:31
миша знал, что саша из империи любил синий, терпеть не мог проигрывать и не очень жаловал балы — со временем его удивительно напрягать начала необходимость людям улыбаться и делать вид, что всё у них хорошо и всем им он рад.
саша едва ли был рад половине, уж московский знал. знал — и крал его поэтому, аккуратно сжав локоть, в самый дальний угол зала, мимо танцующих пар. или на улицу, на свежий вечерний воздух, под поздно заходящее летом солнце.
саша периодически на любые обязанности плевал и сбегал то в театры, то в спальне запирался с очередным дурацким романом — и сладким не выманишь. мише смиряться приходилось и самостоятельно разбираться с его работой, но постепенно он пришёл к мысли, что это, в конце концов, заслуженно. столицы работают больше — неопытному питеру слишком легко в этом задохнуться.
а ещё саша мишу любил, его тёплые руки и обжигающие поцелуи в шею, плавно стекающие на ключицы.
всё это миша знал прекрасно, но перечислил бы вряд ли — просто потому, что никому, кроме него, такое знать не нужно. это просто оставалось личным, просто пряталось в тёмных углах или за тяжёлыми дверями комнат.
миша прекрасно знал сашу.
а москва смотрит на ленинград. и чужой совсем будто.
холодный и уставший, очки поправляет и глазами равнодушно-выцветшими блестит за стёклами.
и спросить бы: кто ты такой? только москва ещё с «кто я» до конца не разобрался.
незнакомый ленинград его так и зовёт: холодным «москва». а ему мерещится тёплое «миша», застывшее где-то далеко отгоревшим воском на свечах. свечи он терпеть не может, но чужой голос послушать хочет подольше. только бог и здесь над ним немилостив — воспоминания так же быстро обрываются, теряясь в набитой туманом голове.
поэтому в бога москва не верит больше.
в себя старается, но каждый раз спотыкается о чужой прохладный взгляд. и неуверенно становится почему-то, и даже пелена перед глазами иногда сходит на нет. и москва каждый раз свой ужас помнит, а от чего — запомнить никак не выходит.
москва каждый день напоминает ленинграду о трёхразовом питании и каждый раз не понимает, зачем. знакомое что-то в чужих глазах видит, когда однажды находит его задумчивого перед окном. в серых радужках тёплая почему-то осень отражается, и москве от этого не по себе.
будто что-то важное потерял и никак не может найти.
а ленинград до него докричаться в очередных приступах ступора не пытается. даже тогда молчит, когда однажды во вспышке агрессии его хватают за ворот рубашки. только смотрит так пронзительно, неожиданно зло и безнадёжно — и что ты сделаешь человеку, который и без того всё потерял, а, москва?
и москва успокаивается. отпускает.
и москве впервые становится стыдно.
***
в девяностых уже как-то проще. в девяностые ленинград себе имя возвращает — гордое и яркое «санкт-петербург». сам себя шурой называет — и это тоже проще, потому что теперь москва хотя бы вспоминает его имя. своё вспоминает тоже. больную голову трёт и по кусочкам разложить пытается туманные воспоминания за прошлый век. на отдельную от имперской полочку — чтобы не замарать те счастливые, где саша смеялся в его руках и позволял кружить в танце в полутёмном саду. москва еле как привык к ленинграду, а время слишком быстро меняется — мише к шуре привыкать приходится заново. о шуре, правда, он достоверно знает только две вещи: он любит наркотики и хороший секс. в основном потому, что шура оказывается ещё более необщительным, чем обречённый молчаливый ленинград. или потому, что обо всём и ни о чём одновременно говорит. потрясающая способность. миша пытается всё равно. смотрит, как шура после секса накидывает его рубашку на худые плечи. или на то, как редкое солнце возвращает в его серые глаза тёплую золотую осень. и думает, что ради этого пытаться стоит. даже если незнакомый шура любит истерить и спонтанно зажимать его к стенкам. даже если трезвым миша его не видел ни разу. даже если... шура роняет какую-то бумажку со стола. смотрит на неё долго, впивается замутнённым взглядом. и плачет. воздух еле глотает, подводку размазывает дрожащими пальцами и лицо прячет в холодных ладонях. миша пугается не на шутку, руки тянет — неизменно теплые — и питер к себе поближе. и успокаивает долго, через себя переступает и через привитую жестокость и жёсткость, когда тихо говорит, что всё в порядке — и ласково так, сам бы поверил. но шура не сразу успокаивается. миша думает: хорошо, что успокаивается в принципе. вечером он отвозит шуру на берег финского залива, кутает в его идиотскую олимпийку и спокойно отпускает к воде поближе. с шуры бы утопиться сталось, но миша стоит на берегу — и ему спокойно. незнакомый шура умеет плакать. умеет бить посуду и кричать, что ненавидит его. и с трудом просыпаться в холодном поту в его руках умеет тоже. незнакомый шура не похож ни на идеального сашу из империи, который иногда даже с ним боялся чихнуть не по этикету, ни на холодный ленинград, потрясающе создававший впечатление отсутствия. незнакомый шура думает, что имеет право плакать. имеет право на яркие эмоции. миша будет гасить раздражение от очередной разбитой кружки, лишь бы он не посмел передумать. и какой бы питер не пришёл следом — он привыкнет. даже если следующий внезапно заявит, что сладкое не любит. привыкнет к чему угодно, если питер ещё раз так же прошуршит с побережья по песку обратно и тихо скажет ему «спасибо», уткнувшись куда-то в плечо.
