une autre réalité

— К центральной, пожалуйста, — еле успев запрыгнуть в первый встретившийся желтый автомобиль с надписью «такси» и чуть ли не запрыгнуть под него, дабы этот слепой таксис остановился, она, впихивая ему оставшуюся мелочь облокачивается на твердые подушки, утирая рукавом белой рубашки пот. — И как можно быстрее. Полдвенадцатого. Черт. Слишком много пробок и красный свет на светофоре в пятнадцати метрах от машины. Не успеет. Девушка, потирая переносицу, прекрасно понимая, что все судьба поскакала на Юпитер, а ей, оставшись на Земле, придется выкручиваться, видит, как множество машин столпились у светофора спустя десять минут езды, и резко приподнявшись вылетает из машины прямо перед ним, крича таксисту мол спасибо за приятный, но короткий путь, а нам придется попрощаться. Протискиваясь между машинами, задевая их краями рубашки и переходя на бег она быстро, с угрозой для жизни, перебегает на все еще горящий красный, пользуясь заминкой водителей и с размаху ступив на тротуар пробивается меж недовольными прохожими, выкрикивая извинения. Хах, недалеко же, а бегать она умеет (наверное). Магазины проносятся перед глазами, она, прикрывая лицо и аккуратно, почти не касаясь людей проноситься все дальше и дальше, вытирая пот со лба. Еще пять минут, пожалуйста. Девушка останавливается лишь тогда, когда проскакивает знакомый цветочный с кучей букетов на витрине, боже, она и подумать не могла, что когда-нибудь сунет сюда свою лохматую голову, но видимо придется, ради одной единственной. Ценила бы, и она уверенна — ценят. Со свистом притормозив и пятясь назад она, не успев замедлить шаг влетает под удивленные взгляды пары мужчин-покупателей и молодой консультанткой у кассы, чуть не врезаясь в ближайшие вазы по краям, все-таки успев притормозить. Приподнимается. С нее течет пот, как если бы она решила пробежаться по тропикам, где взорвался вулкан, а сзади лев-король-зверей-все-дела ищет чего съесть перед смертью. Не далеко от правды. Приглаживает каштановые, взъерошенные волосы, поправляет слегка запачканную, в складках рубашку, и очаровательно улыбается, поправив воротник. — Девушка, есть ли у Вас букет ромашек или любых полевых цветов? Карие глаза все поглядывают на экран, слегка подрагивая. Сообщение. «Ты где ходишь?». Что ж, можно надеяться лишь на то, что милые ромашки сгладят все ее грехи. Хотя, скорее всего, убьет на месте и глазом не моргнув. Девушка нервничает, забив на то, рубашка прилипла к подмышкам и скорее всего придется переодеваться, лицо скоро начнет таять от натиска солнца, а про волосы и говорить нечего. «Ладно, — облокотившись от столб она горестно вздыхает, пробежав от цветочного до перекрестка, передышка. — мам, не суждено мне родиться бегуном и перестать опаздывать». Иронично. Но уже привычно. Кратко вздохнув, причем дважды, она еле плетется дальше, выключая смартфон, тихо надеясь на быструю смерть. Еще совсем немного. Ромашки все компенсируют, да? Она чуть не промахнулась, когда дотронулась до ручки заветной двери, но встретила гневный взгляд уборщицы, предупреждающей глазами, что дотронешься стекла — убью, убрала кисть куда подальше, героично смотря вслед отходившей буре со шваброй в руке. Кошмар, погибла морально уже второй раз за день, но все-таки выстояв, улыбнувшись, влетела внутрь. Прохладно, достаточно свежо и слегка веет ароматом смешанных в воздухе духов. Даремский университет в старом викторианском стиле и выдающимся-пафосным видом с не менее пафосными влетевшими людьми, которые умудрились уже во второй раз за день чуть ли не упасть и сломать себе конечности. Девушка сейчас не лучше погоды на улице, — чрезвычайно жаркой-душной-ужасной-о-боже-спаси — но почувствовав себя супервумен, спасшей весь город без единой потери, под кондером она выпрямляется, борясь с желанием отрезать эту челку на х-, откашливается и смотря на широкую лестницу в просторном вестибюле скорей скачет вверх, пользуясь тем, что никого нет — на парах, и профессора, и студенты. Так-так, аудитория 24? Все верно. Она видит еле прикрытую огромную дубовую дверь и незаметно проскальзывает внутрь, надеясь, что там никого нет, а студенты, решив, что профессор не объявиться спокойно, мирно уйдут, радуясь отмене очередной паре по физике. Но нет, жизнь жестока. — Могли бы поторопиться, профессор, — спокойный, тихий и очень приятный голос раздается у доски, как только скрипнула дверь, заставляя студентов обернуться. — Не переживайте, я лишь на минутку, — пряча за спиной руки с букетом ромашек она добродушно улыбается, проходя к самым последним и высшим рядам, усаживаясь возле окна и ничуть не стыдясь, что дама в сером костюме, для которой она так пытала свои ножки ведет ее предмет — физику, которая по логике вообще гуманитарий. Впервые что ли? Ладно, то, что она нелегально заставляет даму своего сердца прощаться со своим долгожданным обедом и вести у четвертого курса не свою область в преподавании, вспоминая все формулы, иногда проскальзывающие вслух у той самой опоздавшей на собственную пару — еще цветочки. Буквально. Потому что как только ученики начали тихо шептаться, кося глаза на профессора физики, спокойно поглядывающей то в окно, то на свою маленькую «замену», закатывающей глаза каждый раз, когда оборачивается на аудиторию, начали проявляться желающие узнать, что за букет Вы прячете за спиной профессор, неужели появился ухажер и не против ли Вы обсудить вчерашнюю тему, но только после пар, и это же ромашки… «Физичка», запрокидывая голову назад лишь пожимала плечами, думая о том, когда же должна закончиться пара. По сути, через пару минут, верно? О да, верно, так как она чуть склоняет голову, прислушиваясь, и тут же над ухом беспощадно громко загремел звонок, заставляя зажмуриться и легко усмехнуться, ведь предположение сбылось. Приступы гениализма — по ее словам, обычное стечение обстоятельств — по словам всех остальных, ну, кроме одного исключения. Когда студенты вылетали из помещения, толком не запихнув свои вещи в сумки и иногда толкаясь о чем-то споря, тот самый миг настал. То самое исключение и недофизик с приступами гениолизма остались одни в пустой аудитории под злой, но совсем чуть-чуть, честно, взгляд гуманитария и извиняющийся — технаря, с зажатым в руках букетом. — И какие оправдания мне придется выслушивать на этот раз, достопочтенная Мари, сдумавшая обпаздывать уже какой день? — лишь скосив взгляд и скрещивая руки на груди, гуманитарий неодобрительно смотрит на ромашки, хмурясь. Выглядит, по скромному мнению физика, мило. Но знать об этом кудрявой не обязательно. — Ох, любовь моя, на самом деле, не поверишь, — «Мари» поднимая руку к затылку, чешет волосы, в попытках не смотреть на объект своего обожания, еле улыбаясь. — по дороге к центру, когда я — твоя очаровательная девушка — шла, как ты, Маш, заметила, покупать тебе твои любимые и, между прочим, дороговатые ромашки, на дереве застряла полосатая маленькая кошечка, которую я героично спасла, пожертвовав парами четверокурсников, и- — Так, всё, — Мария поднимаясь со стула и оттряхивая тонкий рукав пиджака от мела только усмехается, принимая с протягивающихся рук цветы. Она любит ромашки, а (Ма)Ри этим пользуется. В благих намерениях. Честно. Понюхав, потрогав и понаигравшись с букетом она наконец, томя «свою очаровательную девушку», удостаивает ее своим взглядом, произнося: — В этот раз ты, конечно, прощена. Хотя я практически уверенна, что этих полосатых маленьких кошечек будет еще сотни, но, к твоему счастью, я до сих пор их люблю. — Ох, правда? Тогда надеюсь, как и меня? — она (кто бы мог подумать) расслабленно облокачивается о край стола, как-будто не было никакого опоздания, никаких извинений в форме ромашек, и переживаний по пути, строя щенячьи глазки и улыбаясь той самой улыбкой, из-за которой Маша, по сей день, терпит полосатых кошечек и тирады от уборщиц про отпечатки ладоней на стеклах. — Как и тебя, конечно, если перестанешь вынуждать меня красть у тебя из кабинета не до конца составленные лекции и диктовать их курсу, который уже привык к твоим циркам на парах, а не к моим адекватным, на заметку, занятиям. — Да ладно тебе, я же всего лишь проспала, с кем не бывает. К тому же, я уверенна, тебе несложно и у тебя сейчас вроде перерыв и мы можем устроить мини отды- — О, только не говори, что хочешь прогулять только появившись! Ёще и с этими ромашками, сделав меня соучастницей. — она закатывает глаза, поднимая изящные руки к лицу и поглаживая верхнее веко. — Ты хочешь сказать, что тебе не нравяться ромашки?! — встряхнув руками в драмотичном жесте и, раскрыв свои карие глаза, поднося одну из них ко лбу «умирая», Мари чуть ли не оседает на пол, хватаясь за край стола. — О боже, нет, они прекрасны, но- — Твоя любовь больнее сесси в конце года, дорогая! Прямо в сердце! — подхватив руки любимой кареглазая слишком драматично закидывает голову назад, глядя прямо в сердце гуманитария (с тоже карими глазми — соулменты, не иначе). Чуть ли не слезы текут из глаз, ей богу. Главная актриса клоунады. Кошмар. Мария порой удивляеться откуда в ней талант к дешевой драме в театре через дорогу, и почему она всё-таки пошла в своей время в этом же универе на физика. — Ну всё, всё, разошлась, Ри. — Она срывает тонкие пальцы со своих колен и, по пути, слегка шлёпает их «чудесным, бейб, просто шик» маникуюром, заправляя отросшие кудряшки за ухо, отводя взгляд от возлюбленной. — Ладно, ладно, я схожу, — куда ты там хочешь? — но завтра будешь организовывать праздник сама и без единого фокуса, ясно? — Только ради тебя. — Встав, отряхнувшись, улыбнувшись и потерев ладонь о ладонь, Мари аккуратно хватает кудрявую за руку, целуя её тыльню сторону. О да, иногда, кроме приступов гениализма, случаються и приступы романтики. К чему объект испытаний этой романтики относиться пятьдесят на пятьдесят — с одной стороны раздражает, но с другой… — Между прочим, это наш общий праздник, милая. Неужели ты забыла? — всё-таки одернув руку Мария только головой качает, хмурясь. Как можно говорить «ради тебя», когда радоваться будут оба? — О, брось, конечно нет. Как я могла забыть про такое событие? Подарить тебе кошку, застрявшую на дереве? — Тебе лишь бы шуточки. — Не беспокойся, всё будет на высшем уровне — и праздник, и кошка. — свернув указательный и большой, показав знак «окей» Ри проходит к партам, изящно шагая к двери. Мария не отвечает. Осторожно проходя следом она лишь жмуриться, отгоняя головную боль, вина чему — эти сложнейшие формулы, которые пришлось запоминать. Как только эта женщина с повадками актрисы щёлкает их как орешки, жмурясь только от картинками органов, так часто развешанными на стенах рядом с кудрявой? Нет, она, конечно, предпологала, что эти формулы, насколько бы они неверотны не были, можно понять, принять и легко жить дальше, но умудряться использовать их в жизни, причем в бытовой и обычной, решать по ним сотни — не меньше — задачь в день и лыбиться чуть ли не до ушей — уже сверх реального. Биология была проста — для неё, но супер-мега-сложно-как-ты-вообще-это-развидищь для другой. А чего уж стоит одна картинка на пол стены возле дивана с разрисованными клетками и кучей невероятных умозаключений, связанные с метаболизмом, ох, или с генетикой? — Ри остаётся только выпучивать глаза, пытаясь, просто пытаясь — ну хотя бы разобрать что там написано, но это так, как если бы человечество поняло что было до Большого Взрыва. Ох уж эти науки. Но что уж поделать, вкусы-вкусы. Физика и биология — их собственный роман, розварачивающийся для каждой стороны поразному, но одинаково прекрасному. К тому же, подготовка к годовщине их совместной жизни и романтики двух наук — не ждёт. Нужно спешить. Не будут же некоторые повторять жизненный путь кошки до сих пор, видимо, сидящей на дереве.