я о тебе не забывал

      Утреннее яркое солнце, что своими теплыми лучами будто бы раздвигает шторы, пропуская в темную комнату утренний свет, петух, кричащий во всеуслышание и ароматные блины, запах которых каждое утро пробуждает аппетит, или еще что вкусненькое — это все обыденность сельчан, что проживают в небольшой, но зажиточной деревне. На часах только шесть утра, но матушка трудится уже во всю, не покладая рук, проносится в голове парня, когда увидел на столе завтрак, а самой хозяйки — нет. «Видимо, пошла скот кормить», — зевнув пролепетал юноша с взъерошенными ото сна волосами, чуть опухшими глазами и смятой пижамной футболкой, шагая в сторону ванной.       Запах в деревне отличается от того что в городе. Свежий, будто бы кто-то распылил приятный аромат в округе, но на деле — это лишь утренняя роса и цвет растений. Здесь тихо, никто не спешит на работу в час пик, на бегу доедая свой завтрак, и только звон колоколов разбавляет тишину этого места, оповещая о прошедшей службе в храме. Неподалеку от деревни расстилается лес и там по-настоящему чувствуешь себя живым; среди журчащего ручейка и пения птиц люди становятся самими собой, отбрасывают ту маску, что носят ежедневно и вдыхают свежий воздух, что одеялом накрыл лес. Но невольно вспоминаешь, что в нескольких сотен метрах тебя ждет рутина, окутавшая твою жизнь.       — Феликс! — с криком в дом вбежала женщина, впопыхах собирая вещи в дорожную сумку, чем окончательно разбудила сонного паренька, что с щеткой во рту практически задремал, сидя на крышке унитаза. — Мне надо срочно уехать в город. Я приеду через два, а может и три дня.       Стройная невысокая женщина средних лет с собранными в пучок длинными волосами в длинном хлопковом платье стояла напротив зеркала, надевая серьги-кольца, пока ее сын вышел из ванной все также с зубной щеткой во рту, вопросительно глядя на нее через зеркало, мол, что вообще происходит с утра пораньше.       — У меня встреча с важными людьми, — объяснила она, уже зашнуровывая потертые кеды, что повидали не один год жизни женщины.              «И как она так быстро все делает», — шагая обратно в ванную, спрашивал Феликс сам себя, ведь он довольно медленный от природы. «Наверное я в отца пошел». Он сплюнул зубную пасту и вернулся к матери, приговаривая скорее сам себе:       — Значит хозяйство на мне. Развоз на мне. Сад на мне. Все на мне, — вздохнул Феликс, осознавая какой груз свалился на него с отъездом матери.       — Иди сюда, поцелую, — и вытянула вперед две руки, чтобы притянуть сына к себе и невесомо чмокнуть в лоб.       — Ну мам, я уже не ребенок.       — Говори, что хочешь, Феликс, но для меня ты навсегда останешься малюткой, что под стол бегал, пока я старалась усадить тебя на стул.       Парнишка скорчил недовольное лицо, мол, нашла, что вспомнить, а мама тем временем выбегала из дома, махая рукой из заведенной машины, и умчалась далеко и надолго.       «Целых три дня, — обреченно свалившись на стул, подумал Феликс. — С ума сойти можно. Я же тут загнусь». Юноша никогда не оставался один больше, чем на день. И, пусть деревенская жизнь была его обыденностью, и он к ней привык, все же было непросто следить за всем в одиночку, ведь, даже, когда матушка дома, у него полно обязанностей.       Вдруг во дворе послышался рев автомобиля, что вскоре заглох, но даже так, Феликс уже понял, кто к ним приехал. Наспех вытирая футболкой остатки зубной пасты, ох, видела бы его мать, что он творит, Феликс принялся встречать гостя, отпирая тому дверь. В проеме показался рослый мужчина среднего возраста с грубыми чертами лица и под стать ему грубым голосом. И тем не менее движения этого мужчины были плавными, с долей грациозности в них.       — Господин Хван, доброе утро, — поздоровался Феликс, впуская в дом мужчину. — Вы сегодня рановато.       — Привет, Феликс. Да, сегодня много работы, поэтому решил заскочить пораньше, — на ходу проговаривал мужчина, доставая из заднего кармана камуфляжных штанов коричневый потертый бумажник. — Мне как обычно, Феликс. — И в туже минуту юноша побежал на кухню, чтобы взять некоторые продукты и аккуратно сложить их в холщовый мешочек. — А, где госпожа Сим, мне надо бы поговорить с ней, — пробегаясь глазами по комнате, спросил мужчина.       — Мама уехала в город. На три дня где-то. Мне ей что-то передать? — Кричал Феликс из кухни, собирая заказ. «Десяток яиц, литр молока, полкило творога и…». — Господин Хван, сегодня масла нет, извините, — с виноватым видом вышел парень, протягивая старшему мешочек.       — Все хорошо, Феликс, — мужчина отсчитал деньги из бумажника и протянул их парнишке. — Завтра приезжает мой сын из города.       — Сын? — Феликс задумался о каком именно сыне говорит господин Хван. — Вы о Хенджине?       — Да, помнишь его еще? — Со смешком в голосе спросил он и чуть улыбнулся под ярое феликсово «Конечно!». — Учебу вздумал бросить. Один год остался, представляешь. А он: «Надоело мне. Брошу! Брошу!» Так я его и пригласил домой на каникулы.       Феликс лишь тихо пробормотал «вот оно что», не зная, что ответить на такое заявление. Он безусловно помнил Хенджина. В детстве они часто резвились вместе, а потом и в одну школу пошли. Но на этом их пути разошлись, когда Хенджин кричал о своей мечте стать писателем: «Вот поступлю в университет, напишу книгу… потом еще одну и еще. О чем? Найду о чем, Феликс! Разве так узок наш мир, что уже не о чем писать?» И он был прав. В их маленькой деревушке у каждого на слуху было имя Хван Хенджин: автор детских сказок, рассказов и любовного романа.       — Бросить университет, — прошептал одними губами Феликс, а потом вскрикнул, словно до него дошло сказанное: — БРОСИТЬ УНИВЕРСИТЕТ?! Хенджин? Да быть того не может, вы словно разыграть меня решили.       — Ох, Феликс. Как бы я хотел, чтобы это была шутка. — С толикой грусти в голосе с опущенной головой тихо сказал мужчина. — Надеюсь за это лето к нему вернется его былое упорство с коим он начинал этот путь.       — Я думал, вы не сильно горели желанием, чтобы Хенджин становился писателем. Неужели вы передумали? — осторожно спросил Феликс.       — Еще чего! — Резво отозвался тот. — Передумал! Конечно! Сто раз! Раз уж начал, то пусть идет до конца. А там, смотри, и сам прибежит как миленький покорять деревенские просторы. Кузнец из него никудышный, — махнул рукой старший Хван, — а вот механик из него хоть куда. Будет механиком у нас.       «А господин Хван все такой же консервативный, истинно деревенский мужчина».       — Так а к чему я это, — почесал он голову, прибавляя: «заболтал же ты меня, Феликс». — А! Точно! Теперь он будет приходить к вам за продуктами. Разрешаю даже надурить его пару раз, чтобы неповадно было, — со смешком добавил мужчина. — Ну все, бывай, Феликс. Передавай госпоже Сим привет.       — Всего хорошего, господин Хван. Обязательно передам.       «Кузнец из него получше, чем шутник», — подумалось ему.       Снова заревел мотор старой легковушки, выезжающей со двора, и тишина будто бы обрушилась на него каменной глыбой. «Хенджин… интересно какой он сейчас. Вырос или может остался таким же», — размышлял он, принимаясь жевать зубную щетку, что осталась лежать на столе, когда их навестил Хван старший. «Наверняка изменился. Подрос и стал настоящим принцем, о каких девочки мечтали в детстве».       Решив, что подумает об этом позже, Феликс принялся собираться и развозить продукты старикам, что не с состоянии или не в желании приходить сами. Утро выдалось особенно тяжелым. Мысль о том, что следующие три дня он проведет в беспорядочном шатании по огороду и загонам, вгоняла его в тоску, а тело будто бы уже кричало о том, как хочет на покой. Надев длинные шорты и футболку, парень поплелся к своему скутеру, кладя все продукты в рюкзак, в каких доставляют еду на заказ в городе. Ну ничего, он ведь тоже доставщик. и посудомойка, и огородник, и животновод, и швея, и много еще кто другой.       Вооружившись маленьким запалом, что еще продолжал жить в хрупком теле, Феликс начал свой рабочий день, приговаривая: «Боже, дай мне сил встать на завтрашнюю службу в церкви.»

***

      Утро начало необыкновенно рано: солнце еще только вставало из-за горизонта, а утренний туман густо покрывал плодородную землю. Подняться после такого непростого дня было неимоверно трудно. Все тело ныло с непривычки от такого объема работы, а голова гудела, даже не услышав звона колоколов. Но Бог все же дал капельку сил, чтобы начать этот день правильно, как говорила ему матушка.       "Что-то ты совсем раскис, Феликс. В церковь бы тебе походить, да послушать проповеди», — приговаривала госпожа Сим, смотря на заспанный и ужасно вялый вид своего сына, пока тот, еле держа кружку в руках, отпивал горячий напиток.       "Мам, мне эти службы совсем не нравятся. Уж лучше дома встать на колени и прочитать молитву», — пытался отвертеться Феликс, хотя считал, что становиться на колени — дело исключительно мученическое. Раз Бог так любит своих детей, то почему ставит их на колени, словно рабов, что провинились перед ним.       "Служба — дело другое. Я не заставляю каждый день тебя вставать ни свет, ни заря и плестись в храм. В воскресенье, один раз в неделю, сходишь и все. В остальные дни можешь забыть о нем, раз тебя так претит от него.»       Феликс ничего не ответил; лишь утвердительно закивал головой. И просьбу матери он выполняет. Каждое воскресенье, как штык посреди поля, он встает с кровати и собирается в храм на воскресную службу, на ходу засыпая.       Ничего нового, никого нового. Стоящие посреди храма мученики, готовые пасть на колени перед Господом Богом. Как тошно от всего этого, а запах ладана сбивает с ног еще на входе в храм, но Феликс стойко выдерживает и проходит дальше, вслушиваясь то в песнь хора, то в слова священника. Но на колени не становится, когда все в три погибели сгибаются, ударяясь лбом о пол; только скромно крестится после заветного: «Аминь.»       После воскресной службы редко, кто приходил так рано, чтобы купить фермерской продукции, поэтому, завидев стоящего у порога высокого стройного парня в свободных штанах и белой футболке, Феликс изрядно удивился подобной картине. «В ожидании молока». Так бы он ее назвал. Парень, переминаясь с ноги на ногу, разглядывал уложенную плиткой тропинку, лишь изредка поднимая глаза к небу.       — Доброе утро, — прошел Феликс мимо него, открывая входную дверь. — Чем могу помочь?       Парень вошел внутрь вслед за хозяином, рассматривая незамысловатый интерьер, словно не слышал вопроса. Стол, три стула, окно, лестница на второй этаж, слева вход на большую кухню. «Ничего не изменилось», — подумалось парню. И только после сказанного низким голосом «Вы меня слушаете?», юноша вылез из собственных размышлений, попутно доставая список с тем, что просил купить отец.       — А, да… Мне, пожалуйста, десяток яиц, литр молока, двести граммов сливочного масла и полкило творога, — парень облегченно выдохнул, с трудом прочитав написанное.       — Так… Погоди, — в голове Феликса сложились два и два, в результате чего вышло: — Хван Хендждин?       — Наконец признал. Где тебя черти носили. Я полчаса стоял под дверью. — Обиженно надув губки, предъявил Хенджин. — Как вспомню. . — предался он ностальгическим воспоминаниям, — шесть утра, а какой-то малец с фамилией Ли стучится в мою дверь, чтобы я посидел с ним, потому что госпожа Сим уехала в город. Золотые были времена.       — Ну перестань, — измученно выдохнул Феликс, — я на службе в церкви был. Да и не тебе мне что-то предъявлять. Твой отец сказал, что ты хочешь университет бросить. Вот и упек тебя сюда.       — Уже растрепал, — цокнул Хван, проходя на кухню. — Собираюсь да, — сказал он под явно недовольный взгляд Феликса. — Ну а что? Отец все равно уже все за меня решил. «Будешь механиком в нашей деревне. Все будут тебя уважать», — пародировал он голос своего отца и показательно стукнул кулаком о раскрытую ладонь. — Ну а мне что? Уж лучше раньше начать это все и привыкнуть. В городе ведь все совсем по-другому.       — Ты кто? — повернулся Феликс лицом к собеседнику и под удивленное «в смысле?» продолжил, отвернувшись обратно: — Верни мне прежнего Хенджина, что с горящими глазами следовал за своей мечтой, не боясь препятствий в виде отца и его осуждающего взгляда. А теперь ты говоришь, что бросишь, только потому отец уже нашел тебе занятие? Не смеши меня, Хван Хенджин. Ни ты, ни твой отец в комики не годитесь.       — Тебе легко говорить. Твоя мечта тут, в деревне. — Разочарованно вздохнул парень, следя за тем как тонкие руки упаковывают все в мешочек.       — Пусть она и в деревне, но это точно не чистка коровьих загонов и вечные скитания по необъятному огороду. — С горечью и толикой сожаления полушепотом сказал Феликс. — Признаться честно, — продолжил он, ставя чайник на плиту, — я много думал о своей мечте. И пришел к выводу, что мечты у меня нет. Обзавестись семьей и жить мирно в каком-то укромном уголочке. Это ведь даже мечтой не назовешь. Мне хочется чего-то большего. А чего — в этом месте я так и не нашел ответа. Даже в город выбирался, но безрезультатно. Мне уже девятнадцать, а все, что я умею, это готовить и заниматься хозяйством. В современном мире, от этого не так уж и много толку.       Повисла минутная тишина, будто только что Феликс похоронил остатки себя, что желает жизни, а не бесцельного времяпровождения среди всего, что его окружает.       — Ликс, твоя мечта о семье совсем не кажется мне «немечтой». Желать чего-то — это нормально.       И от этого «Ликс» внутри все перевернулось, и воспоминания будто бы одно за другим пронеслось в голове, когда старшеклассник Хван вместе с Феликсом из средней школы сидели на траве на холме, что стоял на краю деревне, и смотрели в небо. Бесцельно. Просто, чтобы было.       "Ликс, у тебя есть мечта?» — вернув голову к другу, спросил Хенджин.       "Есть», — а глаза, полные нескончаемой нежности ко всему вокруг, пристально смотрели в темные и такие глубокие.       Заварив две кружки чая, Феликс протянул одну Хенджину, приглашая сесть за стол и поговорить.       — А ты совсем не изменился, Ликс. Глаза все такие же голубые. Хотя. все же кое-что в тебе поменялось.       — И что же это? — С нескрываемым любопытством спросил юноша.       — Взгляд. Ты будто бы стал взрослее.       Феликс слегка ухмыльнулся, ставя кружку на стол.       — Три года прошло. Должно быть, за это время я мог повзрослеть. — Глубоким басом ответил он. — Зато ты, Хенджин, сильно изменился. Тебя еще в твои восемнадцать было не узнать. А тут, — проводил он в уме математические расчеты, но под хенджиново «двадцать один» продолжил: — точно! Двадцать один.       — И что же во мне изменилось?       — Многое. Ты стал выше, сильнее, волосы покрасил, как и мечтал, мягче… Стал размазней. Извини, если задел. Наверное прозвучало слишком грубо, — потер указательным палец висок, чувствуя некую неловкость от сказанного.       — Пхахаха. Феликс, ну ты даешь. Хотя с другой стороны ты прав; разнежился я немного. Говорю же, в городе все совсем иначе. Проще. Намного. Не надо столько трудиться, прилагая физическую силу. От того и психологически становишься слаб со временем. Когда привыкаешь, уже не замечаешь такого. Не замечаешь, как драматизируешь любую неудачу или оплошность. Долгое время, после того как уехал учиться, я пытался привыкнуть. Думал, что город не для деревенщины вроде меня. Но, прошу заметить, из меня вышел отличный городской житель и размазня, — со смешком добавил он.       — Ну хватит. Боже. Как неловко то… Там, в городе, за тобой небось толпы девочек бегают. Вон какой принц вымахал. Точно из сказки вылез. Коня тебе найти осталось. Белого может и не найдется, но вот черный — запросто. Под стать тебе.       — Да. От девушек отбоя нет. И от парней тоже, — зыркнул он на Феликса, когда у того бровь заинтересованно выгнулась. — А вот кое-кто все же не бегает.       — И кто этот чудак? Небось глаза не на том месте находятся, — фыркнул Феликс, делая глоток чая.       — Ты.       У Феликса аж чай через край пошел. Поперхнулся бедный. «Вот так заявление», — первое, что пронеслось у него в голове. Но все же…       — Да, Хенджин. Шутник из тебя получше, чем твой отец, — пробормотал юноша, вытирая салфетками все, что запачкал под собой.       — А кто сказал, что я шучу? — И этот вопрос окончательно добил Феликса. То есть как… Хван Хенджин… только что… нет. Совершенно точно нет. Он лишь сказал, что один Феликс его не замечает. Всего то.       — Зазвездился ты малость, Хенджин.       — Совсем нет, Ликс. — Повисла неловкая тишина. И кто что хоронит на этот раз — никому не известно. Наверное, даже бог остается в неведении. — Как тебе идея прогуляться в городе? Ты там давно был?       Парень, оперевшись подбородком о руку, стал вспоминать сколько месяцев ноги не совал куда-то дальше леса.       — Мог бы что попроще спросить, — недовольно бурчал Феликс. — Месяцев шесть может. Или больше. Кажется я перед новым годом ездил, чтобы подарки купить. Ну да, точно шесть месяцев.       — Какой кошмар, Ликс. Надо бы там с тобой прогуляться. Знаю парочку хороших мест, — подмигнув сказал Хенджин, делая глоток чая, смотря в глаза Феликсу неотрывно, испытывая его.       — Ишь че удумал, казанова ты эдакий, — ворчит Феликс, скрестив руки на груди. — А это на кого все? — Махнул головой в окно, где расстилался огород. — Да и нечего мне там делать.       — А у меня уже есть план. Казанова заранее все подготовил.       Феликс с удивлением взглянул на него, оторвавшись от разглядывания не иначе как дьявольских угодий. Хенджин из них двоих был смекалистым, думал за двоих, как говорится. Не всегда его гениальные планы срабатывали на «Ура!», но и гарантии никакой он не давал.       — Госпожа Сим приезжает из города, я отпрашиваю тебя на пару дней, мол, показать город. И все. Дело в шляпе.       Юноши смотрели друг другу в глаза; только Феликс смотрел с явным недоверием, прищуривая глазки, чуть наклонив голову вправо, а Хенджин — с нескрываемым озорством. Будто они вернулись на пять лет назад, когда приходилось выдумывать очень убедительные истории, чтобы их отпустили погулять подольше. Или еще чего-то.       — А если не отпустит? У меня у самого забот хоть отбавляй. Не сможет она взять на себя столько, — разочарованно пролепетал Феликс, укладывая руки на стол, поверх которых умостилась голова, которая продумывала хоть какой-то запасной вариант. Все-таки, скрывать бесполезно, город Феликсу нравился. Но он не оставался там надолго. Видел мало, да и казался он сам себе чужаком. Хотя все говорили на одном с ним языке.       — Эй, — тряхнул его Хенджин, кладя ладошку поверх феликсовой, — не куксись, Ликс. Возьми выходной да и только.       Взгляд Хенджина переметнулся с коричневой макушки на часы, висящие на стене. С горечью в голосе, парень пробормотал что-то о сумме, которую должен за продукты, и Феликс мгновенно встал, считая в уме.       — По моим скромным математическим подсчетам с тебя пятьдесят тысяч вон.       Глаза Хенджина округлились до таких размеров, коих ни один кореец за всю свою жизнь не видел. Он будто бы поперхнулся воздухом от такой суммы.       — Не дороговато ли, Ликс? Мой отец сказал максимум двадцать.              — А чему ты удивляешься? Фермерская продукция. Все сделано в ручную и с любовью. А твой отец еще и постоянный покупатель. Сложи два плюс два и получишь то, что получишь.       — В городе на пятьдесят тысяч столько купить можно, — продолжал сетовать разоренный Хенджин.       — Еще увидимся.       «Ну, один раз надурил и хватит с него», — подумал про себя Феликс, отложив тридцать тысяч отдельно. Все же, честность для него превыше всего. Но не во всем. О чем-то можно и умолчать.

***

      Запыхавшийся Хенджин, пройдя пару километров от фермы госпожи Сим до своего дома, с поразительной скоростью влетел в дом, несмотря на свою дикую усталость. Довольное лицо отца только прибавило злости с коей он шагал, обдумывая каждое слово, что скажет ему, глядя в глаза.       — Отец! — Прикрикнул он, войдя в дом. — Ты сказал, что Феликс возьмет двадцать тысяч с меня. Ну может двадцать пять, — с отдышкой говорил Хенджин, — но не пятьдесят ведь! Это что за план по разорению собственного сына?       Чонвон, отец парня, в миг повеселел еще более и уже не сдерживал хриплый смех, показушно смахивая капельки слез в уголках глаз, придерживался за живот, будто Хенджин рассказал самый смешной анекдот в его жизни; смешнее, чем его стремление стать узнаваемым автором.       — А вы, господин писатель, тот еще олух. И что же Феликс наплел тебе такого, что ты доложил ему сверху тридцать тысяч? — Чуть отдышавшись после истеричного смеха спросил он.       — Сказал, что это обычная цена. А тебе за двадцать продает, потому что ты постоянный покупатель у них, — недовльно бурчал Хенджин, устремляя глаза в пол, лишь бы не видеть довольное лицо отца.       — Разве ты не помнишь, что ферма госпожи Сим ко всем одинаково относится. И скидок для постоянных покупателей у них нет?       Хенджин поднял на него свои округленные глаза и понял, его надурили. А еще кто! Феликс! Этот солнечный мальчик с веснушками на щеках и милым хвостиком на затылке. Вот уж чего он не ожидал от друга детства, так это подставы. Его фактически обокрали на тридцать тысяч вон. Парень еще долго в собственных мыслях кричал и сетовал то на себя, то на наглого Феликса. Но, поумерив пыл, Хенджин подумал, что горячиться бесполезно и лучше направить свой праведный гнев в более полезное русло.       Поднявшись к себе в комнату, где ничего не изменилось с его отъезда в город, разве что обои выгорели и поблекли его рисунки, висящие на стене, Хенджин достал из рюкзака свой блокнот на шнурочке с пуговкой, который был как у тех писателей с десяток лет назад, и принялся писать. Писал о деревне, о том, как его встретил свежий воздух; как природа вдохнула в него нечто давно забытое, стоило ему проехать знак «д. ХХХХХ»; как его пес Генри радостно залаял, учуяв знакомый запах, весело виляя хвостом; как матушка со слезами счастья на глазах смотрела на повзрослевшего сына, а отец смирил его одобрительной улыбкой; как он представлял себе встречу с Феликсом спустя не один год их беспрерывного молчания, и, даже когда Хенджин приезжал в деревню погостить у родителей, они не обмолвились ни словом, ни взглядом, ни присутствием друг друга в поле зрения; писал о том, как его надурили, как оказалось позже, на нехилую сумму. Он в мельчайший подробностях описывал все свои ощущения и ощущения других людей. В этом, как он считал, его истинный писательский долг — донести до людей правду о них самих.

***

      Спустя еще два дня в деревню вернулась госпожа Сим, мать Феликса, прекрасный фермер и просто женщина на все рук мастер. В деревне ее уважали и считались с нею: когда Феликс был еще совсем маленьким, его отец ушел из семьи, а после скончался от неизлечимой болезни. Сим Сорён была убита горем, ее накрыла депрессия; она не могла принять того факта, что ее любимый человек, отец ее сына и просто хороший человек, пусть он и вынужден был покинуть их, умер в полном одиночестве в пустой холодной квартире. И только маленький мальчик, что под столом бегал и спал на коврике в ванной заставлял ее жить; каждое его «мама, пошли погуляем» вдыхали в нее жизнь, на миг вызывали чувство радости и спокойствия. В такие моменты она могла забыть о боли, что съедала ее изнутри.       Феликса она очень любит, души в нем не чает, балует мальчика время от времени, наступая на горло методам воспитания, коими воспитывали ее. Разрешает ему многое, порой думает, что надо бы и держать его в узде, но видя то, как юноша старается изо всех сих, переступая через себя, когда идет в нелюбимый загон или на огород под палящее солнце, она понимает — Феликс вырос таким, каким она себе представляла. Сорён даже разрешила ему пропустить один год, чтобы подумать о поступлении в какое-нибудь учебное заведение, но юноша из раза в раз отвечал:       "Мам, ты не подумай, что я не хочу учиться, — завязывая шнурки на берцах бормотал юноша, — я просто понимаю, что мне не нравится ничего из того, куда я мог бы поступить. Единственное, что мне нравится — готовка. Особенно мне нравится делать выпечку, — с огоньком в глазах продолжал юноша. — Но если для тебя это важно, то я мог бы подыскать что-то под стать себе. Я и сам понимаю, что в нашем мире без образования непросто, поэтому я приложу все усилия, чтобы поступить в следующем году.»       Парень тогда так ярко улыбался, что казалось вздернутые уголки его губ могли осветить каждый уголок планеты одночасье. И как бы порой на него она не злилась, не могла Сорён наказать его жестче, чем домашний арест, потому что понимала, жизнь у ее сына и так не сахар, когда с раннего детства возишься в навозной куче или еще чего; порой ей казалось, что она видит в собственном сыне раба, мученика, который приходит домой убитый работой в свои пятнадцать лет и валится на кровать прямо так, в одежде, вместо того, чтобы прогуляться с друзьями вечерком или с девочкой какой-нибудь. Она всеми силами хочет вытащить Феликса из деревни, дать ему жизнь под стать его возрасту и натуре. Отец ведь его тоже городской был.

      ***

      — Госпожа Сим! — Тянет Хенджин прямо с порога, когда дверь ему открывает матушка Феликса. — Сколько лет сколько зим. Давно мы с вами не виделись. Как ваши дела?       — Хенджин, — женщина руками прикрыла рот в удивлении, когда увидела перед собой стоящего парня, — ты так вырос, прям как…       — Принц, — вышел Феликс из ванной, когда услышал шум в доме. На лице следы от зубной пасты, волосы взъерошены, будто он только с кровати встал.       — Точно! Самый настоящий принц, — Сорён повернулась к Феликсу, мол, смотри какой, но когда увидела внешний вид сына… — Ты чего в таком виде на люди показался, — мать подошла к нему и, повернул того спиной к себе, затолкала обратно в ванную. — Приведи себя в божеский вид и выходи. А ты садись, я сейчас чайник поставлю, — с улыбкой предложила она, уходя на кухню.       Легкие беседы с госпожой Сим всегда нравились Хенджину. Когда он еще ходил в школу, то часто захаживал за Феликсом, чтобы пойти вместе. А еще раньше, когда младший был совсем ребенком, часто оставался с ним, пока госпожа Сим была в отъезде. Они тогда много времени проводили вместе, пару раз даже засыпали на диване под фильмы или пока Хенджин читал ему что-то из школьной программы — двух зайцев одним выстрелом. Феликс был его лучиком надежды даже тогда, когда казалось, что выхода нет. Но одно из самых ярких событий, что запомнились Хенджину было то, когда они вместе мечтали. Оба раскрепощены до предела, оба честны во всех своих словах и только пара недомолвок, но никак не ложь. Он помнит как, лежа на холме, они говорили о том, кто о чем мечтает, чего хочет от жизни и к чему стремится. Феликс был и остался человеком домашним, со своими хлопотами и обязанностями, в то время как Хенджин всеми силами вырывался их лап семейства, в особенности отца, что твердил вечно о жизни в деревне. Они разные, но в то же время дополняют друг друга, заполняют пробелы и как заплатка ложатся на жизни одного из них.       — Госпожа Сим, — начал Хенджин после непродолжительного молчания, завидев в проеме посвежевшего Феликса от чего на душе стало теплее, — я бы хотел Феликсу город показать. Он очень просил.       Сам Феликс ни сном, ни духом о своей просьбе, но подыграть надо, ибо зря они начали это? По правде говоря, парню действительно было интересно побывать в городе, поэтому, будем считать, это была молчаливая просьба.       — В город? Конечно! Езжайте! На сколько? На день? Два? Может на неделю? — Госпожа Сим так оживилась, что на миг показалось, будто она сама туда едет вместе с Хенджином.       — На пару дней всего лишь. Походим туда сюда, — сдержанно отвечал парень.       — Мам, все хорошо? — Феликс подошел к женщине, кладя руку на плечо. Он понимает, что ей не впервой заниматься всем в одиночку, но все же было немного неловко взваливать на ее хрупкие на вид плечи столько работы.       — Да, сына. Езжайте. Хоть сейчас. Время совсем раннее.

***

      Автобус в город приезжал всегда вовремя, редко когда отклонялся от своего расписания, поэтому аккурат в десять часов утра Хенджин и Феликс садились в транспортное средство. Парнишка взял с собой небольшую дорожную сумку, хотя старший и предлагал ему взять его некоторые вещи, которые тот мог ему выделить, упертый и настойчивый Феликс категорически отказался от предложения и решил пользоваться исключительно своими вещами.       Дорога казалось сонному Феликсу бесконечно долгой. Стоило ему чуть прикрыть глаза, как он тут же провалился в сон. Наблюдая за такой картиной, когда голова младшего болталась из стороны с сторону при каждом повороте автобуса или еще чего-то Хенджин немного умилился и повеселился с этого некоторое время, но в конечном итоге любезно предложил Феликсу свое плечо в качестве опоры, слыша рядом тихое сопение и редкое причмокивание губами, что не могло не умилить впечатлительного Хенджина. Езда заняла не больше часа, но Феликс никак не хотел сам просыпаться, но стоило Хенджину легонько его потрясти, как тот поднялся подобно штыку, вытянувшись по струнке, поспешно выходя из автобуса.       Их остановка оказалась почти в самом центре города, хотя Феликс думал, что старший живет где-то на окраине, где жилье дешевле. Но эти улицы завораживали своей красотой, изяществом, яркими красками на свету яркого солнца. Хенджин достал из кармана пачку сигарет, пока не почувствовал на себе чей-то взгляд. И кто же это мог быть кроме его спутника. Юноша на секунду опешил, держа в руках сверток табака, перекатывая его между пальцами, но не смея подносить к губам.       — Ну, чего встал? — Феликс его будто холодной водой окатил, вырвав из транса своим глубоким басом. — Кури и пойдем к тебе. На улице так жарко. Хочу переодеться.       — Ты… — начал парень, но сам не знал, что хотел сказать.       — Удивлен? Поражен? Ну может немного, чуть-чуть, самую малость, капелюшечку только.       Хенджин не мог объяснить странного поведения Феликса, его реакцию на сомнительное занятие. Может он встал не с той ноги или не выспался. Может еще что-то. Тем не менее, откинув размышления куда подальше, парень чиркнул зажигалкой, поднося ее к сигарете, зажатой меж губ.       Звуки и запах дыма привлекли внимание Феликса, что все еще разглядывал городские просторы, и он повернулся лицом к Хенджину. Парнишка натурально залип на изящные тонкие пальцы, что зажали между собой тонкую сигарету, на пухлые чуть приоткрытые губы, из которых медленно, словно неспешный поток ручья, выходил дым. Сам Хенджин, чуть закинув голову кверху глядел в небо, следя за проплывающими мимо них облаками; парень знает толк в эстетике такого, пусть и сомнительного, занятия. Почувствовав на себе взгляд Феликса, юноша посмотрел на него, чуть усмехаясь.       — И на что это мы уставились, Ликс? — спросил он, пока уголки его губ расплывались в довольной чеширской улыбке.       — Та вот. Думаю, из какой сказки такой принц вылез, что за автобусной остановкой сигарету зубами зажимает, — язвил парнишка, пока его взгляд метался от губ к кистям и обратно и так по кругу, пока виновник его эстетического шока делал очередную затяжку, прикрыв глаза в удовольствии.       — Из сказки под названием «Жизнь».

***

      На немноголюдной улице расстилались трехэтажные дома и все друг на друга похожи, один в один, как под копирку деланные. В одном из таких живет Хенджин, снимая небольшую однокомнатную квартирку. В ней он живет, но сейчас просто платит за пустующее пространство, ведь потерять такое место недалеко да и в принципе с хорошим расположением — было бы страшной ошибкой.       Стоило юноше открыть входную дверь в его скромную обитель, как в нос ударил запах чего-то сладкого: кокоса и шоколада кажется. Квартира была светлой. Настолько светлой, что солнечные лучи, проходящие сквозь не зашторенные окна, отражаясь от светлых поверхностей, заставляли жмуриться. Комната была выполнена в светлых тонах. И, признаться честно, Феликс был приятно удивлен подобному. Он вспомнил, как Хенджин еще в школе часто носил темные вещи, зачастую черные. Редко можно было его увидеть в одежде светлых оттенков вне школы, хотя даже там он умудрялся поддерживать свой образ «темного парня». Но, если следовать стереотипу о «людях в черном», то Хенджину он совсем не подходил. Слишком грубым он ему казался для мягкой натуры его хена, когда тот, даже будучи одетым в черную толстовку и такие же черные джинсы, излучал чувство теплоты, комфорта и спокойствия.       Квартирка Хенджина была обставлена небогато: кровать, рядом с которой стоял небольшой шкаф, маленький диванчик, а напротив окна стоял стол, весь заваленный учебниками, художественными книгами, какими-то рукописями и прочим. Эта часть комнат отделялась от кухни столешницей с мраморным узором. У Хенджина в комнате было аккуратно, все лежало по своим местам и даже заваленный стол казался частью этой организации, будто так и должно быть.       — Ну и Хван Казанова Хенджин, чем мы сегодня займемся? Куда ты меня поведешь?       — Что это еще за прозвище, — недовольно буркнул Хенджин, разбирая вещи Феликса, кладя их на полку в своем шкафу. Это право он с бой не на жизнь, а на смерть отвоевал у упертого «я сам» Феликса. — Сегодня будет фестиваль проходить в парке. Будут выступать люди из моего университета. Все как всегда. Веселье, шум, гам, алкоголь.       — Алкоголь?       Если бы у Феликса были ушки, то они бы еще на начале слова, на части «алко», заинтересованно повернулись бы. Паренек выпивал только с мамой на праздники по бокальчику или с другом, беря пиво из папиного холодильника, который был не против, если парнишки пропустят баночку.       — Малыш Ликси, ты что, алкоголь попробовать хочешь? — Насмешливо протянул Хенджин, одаренным злым взглядом от Феликса, и подошел к нему, чуть наклонившись к сидящему на кровати пареньку.       — Во-первых, а тебе не малыш, — начал он, сердито смотря на ухмыляющегося хёна, — во-вторых, ну да, а что такого?       — Малыш, а ты пробовал что-то крепче детского шампанского на Новый год? — Хенджин щелкнул того пальцем по носу.       — Ах ты!       Парнишка повалил того на кровать и, потянувшись за подушкой, взял ее и принялся бить по Хенджину со всей своей силой, пока тот продолжал дразнить его этим «малыш». «Вредный! Вредный хён!» — причитал он, пока старший до слез смеялся. Такой Феликс — покрасневший с растрепанными волосами и невнятным бурчание — не иначе как лучшее явление в природе. Такой честный и открытый; со своей злостью и недовольством.       Феликсу эта ситуация напомнила о временах, когда оба они по праву назывались детьми, ребячились вдоволь, и даже разница в возрасте им не мешала нисколько. Там, на их холме, Феликс точно так же бил Хенджина, приговария при этом: «Глупый хён! Плохой хён!» Детство — лучшая пора, когда ты еще не испорчен этим миром и желаниями, когда твоя чувства совершенно невинные и в своей степени наивные, но такие искренние.

***

      На фестивале и правда было весело, учитывая, что Феликс редко бывает на таких мероприятиях и ему непросто раскрепоститься и отдаться простому веселью, он смог по полной насладиться атмосферой городской уличной шумихи. Музыка была настолько громкой, что услышать Хенджина, даже когда тот стоял совсем рядом было непросто. Хотя и говорить ничего не надо было. Они будто окунулись в те времена, когда считали друг друга в своей жизни незаменимыми, когда думали, что будут дружить всю жизнь и никогда не расстанутся. Или так думал только Феликс. Но сейчас это уже неважно. Важно только то, что они вместе наслаждались моментом, танцевали под современные песни, орали во все горло какой-то хит времен или смущенные танцевали медленный танец с какими-то подошедшими девушками, явно одинокими.       — Феликс, пойдем-ка.       Хенджин взял парнишку под руку и повел его прочь из толпы, подальше от шумной музыки, куда-то в глубь парка. Эта его часть казалась словно заброшенной: кусты не были пострижены, стояли какие-то развалившиеся каменные сооружения. Они будто бы попали в совсем другую реальность, где до них доносились только звуки пения птиц, собственного дыхания и шагов. Солнце постепенно заходило за горизонт, отдавая свои последние лучи, такие теплые и нежные, будто это ладонь матери, что любовно поглаживает щеку, и Феликс ненароком подставляется под них, опьяненный этой атмосферой. А Хенджин не может оторвать своего взгляда от того, как солнце целует веснушки на его лице, и сам Феликс будто бы начинает излучать свет, тепло и нежность.       — Хенджин, посмотри. Так красиво, — завороженно прошептал он.       — Красиво. Ты прав, — хриплым голосом отозвался тот, все еще смотря на веснушчатое чудо.       Юноша открыл свою небольшую сумку, с которой пришел на фестиваль и достал оттуда бутылочку с прозрачной жидкостью, это было соджу. Феликс, заметив что старший начал копошиться, обратив на него свое внимание, удивленно смотря на то, что тот достал и теперь держит в руках.       — Чего так пялишься?       — Это соджу? — Феликс подошел ближе к нему, понимая, что в руках у хёна действительно бутылка алкогольного напитка, что так популярен в их стране.       — Помнится мне, малыш Ликси говорил, что хочет попробовать, — лицо у него сделалось донельзя добрым, но в то же время хитрая улыбка стирала остатки доброты как губка мел с доски в школе.       — Не малыш я, — показательно закатив глаза ответил младший. — У тебя есть рюмки?       — Нет, будем пить с горла. По очереди.       — Решил споить меня? — Недоверчиво глядит Феликс из подо лба, но потом садится на скамейку под предлогом: — Ноги загудели.       Феликс сделал первый глоток любезно открытого Хенджином соджу и в тот же момент поморщился от того, как горло начало будто бы гореть, хотя послевкусие персика ему очень понравилось. Следующие глотки шли уже лучше, и бутылочка закончилась как-то слишком быстро. Под разочарованный вздох Хенджина, покрасневший Феликс предложил еще по одной, когда старший ответил: «Малыш вошел во вкус. Мама ругать не будет?» А паренек только закатил глаза от очередной язвительной фразы его хёна. Но предложение его было принято с распростертыми объятиями. Парни пошли сначала в одно заведение, где пропустили пару бутылочек, в другое — с той же целью.       Наконец разморенный Феликс с красными щеками и помутневшим взглядом предложил на этом окончить их «соджу-марафон». Уже стемнело, и только свет фонарного столба освещал одиноко стоящую лавочку на какой-то аллее. На небе ни единой звездочки, и луны тоже не видно. «Ну что за ночь!» — подумал парень. Ему так хотелось увидеть звезды этой ночью, яркую луну, а на деле — лишь черный необъятный океан.       — Хенджин, — лениво пролепетал младший и под вопросительное «м?» продолжил: — ты обо мне вспоминал хотя бы иногда?       — Я о тебе не забывал.       На лице Феликса расцвела еле заметная улыбка, а по щеке скатилась одинокая слеза.

***

      За те пару дней, что Феликс провел в городе вместе с Хенджином, произошло слишком много и все само по себе казалось «слишком». «Слишком» было спать в одной кровати, потому что оба хотели, чтобы другой спал на кровати; «слишком» было обнимать Феликса инстинктивно, пока спишь; «слишком» было прижиматься ближе, делая вид, что уже десятый сон видишь, и тело само делает, что хочет, будто бы живет отдельной жизнью. Этого «слишком» хватило бы, чтобы написать небольшой рассказ; чтобы на всю жизнь запомнить эти пару дней.       — Хенджин, ты умеешь целоваться?       Пьяный Феликс — это что-то невероятное, из ряда вон выходящее. Через чур открытый, честный и бесстыдный.       — Умею, а что? Научить? — Лукаво улыбнулся юноша, пододвигаясь ближе с огоньком в глазах.       Пьяный Хенджин — это что-то до безумия пошлое и до дрожи в коленях красивое. Вино делает его только краше.       — Научи.       Одного слова хватило, чтобы Хенджин наплевал на границу между «друг» и «больше, чем друг» и взял аккуратно в руки лицо парнишки, большими пальцами потирая россыпь пятнышек на щеках, а потом аккуратно, нежно и до боли чувственно прикоснулся своими губами к губам напротив, чувствуя как тот прижимается сильнее и кладет свои ладошки поверх ладоней хёна, как бы говоря: «Не отпускай». Феликс зубами оттягивает нижнюю губу Хенджина, проявляя инициативу, пробуя себя в чем-то новом, ранее ему неизведанном, пока ладони спускаются крепкие плечи, слегка сжимая те. В их поцелуе столько чувств, сколько копилось все эти годы безмолвного крика, что теперь рвется наружу горячими слезами, а Хенджин только сильнее прижимается к парню, чувствуя их, растирая по щекам Феликса одну за другой, но ни на миг не отпускает его. Когда кислород в легких иссяк до последнего, Хенджин отпрянул от парня и теперь отчетливо слышит тихие всхлипы, обнимая парнишку за плечи, притягивая к себе, нежно поглаживая.       В его голове только избитый вопрос: «Что будет дальше?»       Когда хрупкое тело Феликса перестало дрожать при каждом вздохе, Хеджин уложил того на постель, сам собираясь спать на полу или на диванчике, но удивительно крепкая хватка и тихое: «Либо оба на пол, либо оба в кровать» приковали его невидимыми цепями к парнишке, что тут же прижался, тихо посапывая. Последнее, что сказал Феликс этой ночью было словно мольбой прошенное: «Не думай, что это ошибка, пожалуйста.» А Хенджин только сильнее прижал парня к своей груди, отвечая: «Ни за что.»

***

      Наутро никто из них двоих не начинал разговор о вчерашнем, во всех действиях чувствовалась некая неловкость и все обыденное казалось уже нечто иным. Просто завтрак, приготовленный наспех Хенджином не казался уже просто завтраком, его футболка, что Феликс носил по дому и спал в ней, уже не была просто одолженной футболкой, и даже привычное «доброе утро» в этот день казалось совсем иным. Но никто не смел первым заговорить об этом, пусть оба и ощущали друг к другу похожие чувства, что тянулись еще с давних времен.       Парни стояли на автобусной остановке уже с собранными вещами и донельзя довольным видом. Феликс за эти пару дней будто бы выспался за все то время, что его преследовал недосып. Отдых определенно пошел ему на пользу, и Хенджин сыграл в этом далеко не последнюю роль. Городской воздух заполнил не только легкие, но и сознание полностью, и казалось, что именно тут, в этом самом месте и в это самое время наступило настоящее, неподдельное счастье. Феликсу не требовалось говорить ничего, только взглянуть в глаза родного его душе человека, увидеть в них одобрение и положить голову на плечо, блаженно прикрыв глаза, хоть спать совсем не хотелось.

***

      По приезде домой вернулась и рутинная жизнь, упав в руки Феликса с разбегу. А что с ней делать парень уже знал. Он четко для себя решил, что в следующем году обязательно поступит в кулинарный колледж и будет зарабатывать на жизнь тем, что приносит ему радость. Единственное, с чем парень еще не свыкся, — с присутствием Хван Хенджина в его жизни в неимоверных количествах. Парень приходит каждое утро за продуктами, а после — подолгу сидит то в доме, то на лужайке, то в беседке или просто на крыльце, но всегда с блокнотом в руках, постоянно черкая что-то, переписывая и иногда рисуя в нем разные эскизы.       — А что это ты там рисуешь? — Полюбопытствовал парень, заглядывая через плечо Хенджина.       — Ничего такого, — стушевался юноша, поспешно закрывая блокнот. — Потом как-нибудь покажу.       — Словил тебя на слове.       Дни летели непозволительно быстро. Думаешь, что вот только начался июнь, только окончил школу, а глядишь на календарь — уже первое июля. чудеса да и только.       В начале каждого месяца Сим Сорён ходит в гости к семье Хван, а точнее — к Ким Джихен — к матери Хенджина. Они устраивают женские посиделки с бокальчиком вина и разговорами об обыденном. А самое прекрасное в этом то, что мужская половина семейства уходит из дома, ночуя у своих друзей. Хенджин всегда зависал у Феликса, смотря с тем фильмы или играя в игры. Это лето — сплошная ностальгия о былом, о том, что уже далеко позади. Но оно и к лучшему. То, что осталось в прошлом вернуть нельзя, зато можно создать множество нового в настоящем.       — Предлагаю ужастик, — Хенджин выглядел взволнованно, будто он в предвкушении чего-то грандиозного. Глаза Феликса с миг округлились, когда старший предложил посмотреть ужасы, ведь тот не мог забыть, что он не терпит их. Не мог же?       — Не думаю, что это… — начал Феликс неуверенно, а глаза бегают по разным сторонам, не зная, где остановиться.       — Неужели малыш Ликси до сих пор боится ужасов? — И снова эта хитрая улыбка и лисий прищур.       — Давай! Давай посмотрим! — Резво отозвался тот, вбивая в поисковик «лучшие ужастики всех времен». — Я хотел сказать, что это замечательная идея посмотреть ужастик, пока ты меня не перебил.       Но Феликс до сих пор боится таких фильмов, и даже детские страшилки порой вызывают в нем неподдельный страх, граничащий с истерикой. И сегодня не обошлось без подобного. Темную комнату с ароматом кокоса наполнил животных страх перед картинкой на экране. Постоянно слышались визги Феликса и его «Хенджин все? Я могу открывать глаза?» А Хенджин врал. Из раза в раз он отвечал «да», а на мониторе ноутбука выскакивал какой-то чудик или еще что хуже.       — Какой кошмар. Господи, спаси и сохрани.       Парнишка уже молиться начал, пока сам придвигался к Хенджину ближе. Феликс натурально дрожал от страха, но последней каплей стало то, что он съежился как котенок в клубочек и всхлипывал тихо, пока тело пробивала дрожь. Хенджин закрыл ноутбук, одной рукой прижимая к себе младшего, а второй начал поглаживать по спине, успокаивая.       — И надо было храбриться по чем зря, — приговаривал парень, нашептывая тому на ухо.       За окном началась гроза, раскаты грома оглушали, заполняли собою все пространство, пока по окну начали скатываться первые капли дождя, глухо ударяясь о стекло.       — Ну чего ты, маленький. Не бойся. Я тут, я рядом.       Всхлипы прекратились, и осталась только невесомая дрожь, цепями окутавшая юное тело. У Феликса такое не впервые, и Хенджин был готов к такому, зная, как тот боится ужасов и прочего, что с ними связано.       — Останься со мной, — еле как, шепотом произнес парень, а слова растворялись в грохоте грома.       Невесомый поцелуй в лоб, хенджиново: «Я никуда не собирался уходить», и Феликс тут же провалился в сон: прямо в объятиях старшего, прямо на его плече.

***

      Обычный жаркий июльский день, обычный поход на речку и необычное «Не хочешь стать моим парнем?» И необычно обычное «да», что эхом будто бы проносилось в голове Хенджина. «Он сказал «да», — все еще не верил парень в то, что Феликс согласился, ведь он уже был готов перевести все в шутку, если тот откажет. Но в итоге, счастью Хенджина не было предела, а Феликс весь сиял, пока сидел на берегу речки и с глупой, но такой любимой, улыбкой смотрел вдаль.       Все лето, в плоть до отъезда Хвана младшего, парни провели время вместе, стараясь насладиться обществом друг друга сполна, ведь оба понимали, отношения на расстоянии — штука совсем не простая, а как раз таки наоборот. На расстоянии начинаешь чувствовать все острее в разы, но тем самым не даешь себе забыть, что слово «люблю» значит для тебя не просто чувство к человеку, оно значит для тебя гораздо больше, больше чем просто чувства. Любовь не описать словами, ее надо прочувствовать, пропустить через себя и раствориться в ней без остатка, пока она кислотой разъедает твое внутреннее в отсутствии другого, кто тоже любит тебя также сильно или даже сильнее, чем ты.              Хенджин старался приезжать домой раз в месяц на выходные, чтобы хотя бы мельком увидеть родное лицо, подержать его руки и стараться запомнить каждое его действие, чтобы не забывать того, кто засел в тебе прочно, словно цветок, и яркими плодами зацветает, распускает свои бутоны, а Хенджин давится ими, не зная куда деть столько чувств, сколько помещается в нем.

      ***

— Христос воскрес!

— Воистину воскрес.

      Воскресенье началось с дождя, капли звонку ударялись о витражи, на улице пахло сыростью и сведестью. Пасха — один из самых больших церковных праздников, что существует. Потому в стенах храма собрались почти все жители деревни: и дети, груднички совсем, и старики, и то что моложе, и совсем юные.       — Феликс, не ожидал тебя увидеть здесь в такую рань. — Хенджин говорил шепотом, но так, чтобы стоящий рядом парнишка его слышал отчетливо.       — Пасха ведь. А как иначе, — Феликс повернулся к нему, одаривая того своей ослепительной улыбкой, что горела ярче всех тех свеч, что стоят в храме. — Давай слушать священника, а потом поговорим.       В этот праздник мало, кто ругается. Все стараются провести этот день в кругу семьи и близких, по крайней мере утро: съесть парочку кусочков пасхального кулича, намазанного маслом, яйцо и еще что-то, что освятили в церкви. А потом кто куда: кто к друзьям, кто в город к знакомым, а кто дома остается. Но чета Хван крайне не согласна с тем, что их сын, Хенджин, вместо того, чтобы провести этот день в кругу близких, идет к своему старому другу, как думают родители, Феликсу.       — Хван Хенджин! — На повышенных тонах начал отец, обращая на себя внимание стоящего на пороге сына. — Ты вообще понимаешь, что сейчас творишь. Вместо того, чтобы посидеть дома, в обществе своей родни, которую ты видишь не так часто, дай бог раз в месяц, ты собираешься тащиться на ферму госпожи Сим! Да еще и ради кого! Феликса! — Мужчина продолжал ругаться на сына, активно жестикулируя, показывая всю драматичность ситуации. Его и так грубые черты лица с тусклом свете казались еще грубее, острее, будто бы, стоит тебе его коснуться, мало того, что обожжешься, так еще и порежешься. — Не кажется ли тебе, что странно так много времени проводить с каким-то деревенским мальчишкой, когда у тебя родня в двух шагах.       — Отец… — парень не знал, что сказать, потому просто стоял и молчал, жуя губы нервно.       — Я не договорил! — По дому, словно раскаты грома, проносился голос главы семейства, и даже старшие братья Хенджина нервно заерзали на своих местах. — Такая дружба ни к чему двум парням! Вы слишком много времени проводите вместе. Думаешь, — чуть тише начал он, — что раз провел с ним одно лето, так вы снова лучшие друзья?       — Я его люблю, отец.       Хван Чонвон тут же за сердце схватился, приземляясь на стул позади себя. То есть как это. Его младший сын любит парня? Этот вопрос словно гипнотический круг в его голове маячил.       — Пошел вон отсюда.       Голос отца было почти неслышно, он будто вот-вот лишится чувств, от того так тихо говорит. Но этого шепота было более, чем достаточно.       — Если я узнаю, что ты все еще шатаешься с Феликсом — и тебе, и ему концы пообрубаю. Надеюсь, ты меня понял. — Он ненадолго стих, переводя дыхание, а потом добавил: — И чтобы ноги твоей в этом доме не было.       — Дорогой, — пыталась вмешаться матушка, но все без толку.       Хенджин пулей вылетел из дома, садясь в свою машину. Он направляется прямиков на ферму госпожи Сим, где его видно заждался Феликс, ведя бездумные беседы со своей матерью или одиноко сидя на крыльце, поглаживая соседскую кошку, что захаживает к ним регулярно. От этих мыслей в груди неприятно защемило, а образ счастливого Феликса, когда они случайно встретились в церкви, затуманил разум, расковырял только что нанесенную рану еще сильнее.       Двигатель машины, припаркованной чуть поодаль от дома, заглушился, и Феликс подлетел к парню так быстро, как никогда. Он не видел его больше месяца, ужасно соскучился и уже продумал, как они проведут этот выходной вместе, как нацелуются на время вперед, как будут обнимать друг друга так долго, как только позволят их силы, как посмотрят друг другу в глаза и сразу поймут, что делать. Да. План Феликса состоял в том, что их души сами поймут, что им нужно, стоит только заглянуть в черные зрачки напротив.       — Феликс, — обратился к нему Хенджин. В голове бардак, в груди тупая боль, а в глазах — пустота. — Знаешь. У тебя самые обычные глаза, в них нет ничего особенного, — ножом режет по голой коже без анестезии, всякой подготовки и малейшего предупреждения. — И твой ебучий красный шарф меня только душит. А твоя очень глубокая душа оказалась не глубже лужи, — Хенджин резал не по одному только Феликсу. Если бы слова были лезвием, они бы оба были в кровоточащих, глубоких, уродливых порезах.       — Хенджин, — на глазах парнишки появились слезы, голос предательски дрожал, а горло сжалось, как бы говоря «замолчи!». Но Феликс не слушал. Он продолжал шепотом говорить, пусть и слова почти не доходили до ушей парня напротив. — Ненавижу. Я… я ведь… — парень в истерике начал задыхаться, чувствуя, как в груди тяжелеет, а ноги уже не держат. Хенджин постарался помочь ему, видя как тот почти падает, ведь сердце до сих пор помнит, до тех пор будет помнить, но Феликс оттолкнул его. — Прочь. Пошел вон отсюда, — и в миг шепот стал громче турбины самолета. — Проваливай я тебе сказал! — Этот крик, кажется, слышала вся деревня, а птицы улетели прочь, подальше от ругани, боли и слез.       Хенджин ушел и через время послышался звук мотора, а Феликс скатился вниз по стене своей комнаты, приговаривая то «люблю», то «ненавижу». И вмиг та любовь, что для него была светом в его серой жизни, обернулась непроглядной тьмой, напялив уродливую маску ненависти.

***

      С того злосчастного воскресенья прошел почти год. Если сказать, что Феликс все это время горевал по прошлому, по Хенджину, скучал за их общением и близостью — это будет вранье. Но и отрицать тот факт, что, стоило только вспомнить образ человека, поселившегося в его сердце еще задолго, у Феликса глаза на мокром месте — тоже было бы нечестно. Поэтому было бы правильнее сказать, что весь этот год парнишка провел в подъемах и спадах: он то ненавидел юношу, что так с ним обошелся, и с головой уходил в дела, то с придурковатой улыбкой на лице вспоминал все приятные моменты, связанные с Хван Хенджином.       За этот год в жизни Феликса произошло многое: он поступил в колледж и теперь учится на повара, время от времени заглядывая на ферму к матери. Сорён с болью на сердце вспоминала тот день, когда застала не самый приятный разговор ее сына и сына четы Хван. Но виду не подала, что знает об их прошлых отношениях. Лишь незаметно поддерживала сына и радовалась за него, когда тот позволял себе забыть всю ту боль, что причинил ему Хенджин, и снова брал себя в руки. Видеть сына счастливым стало уже праздником, когда он приезжает из города со стопочкой рассказов в голове о том, как там ему нравится учеба и сам город, как он подружился с однокурсниками и хорошо ладит с соседом по комнате. Но о Хенджине не говорит, даже вскользь не упоминает.       Близилась Пасха, а воспоминания о прошлогодней трагедии под названием «Феликс и его втоптанные в грязь чувства» фильмом проносятся в голове раз за разом, стоит произнести слова «Пасха». Но парнишка виду не подает. Держится, не давая своим чувствам волю вырваться наружу. Он думал, что по приезде домой займется тем, чем занимался долгие годы до этого — хозяйством, но Сорён была непреклонна и отправила сына убираться в доме, если ему так хочется помочь. Но протирать стол, за которым они с Хенджином сидели вместе, диван, где они уснули, когда смотрели ужастик. Юноша заботился о нем, успокаивал. И вот снова. Феликс снова и снова проигрывает в голове тот день, будто пленка заела, и не может поверить в то, что все было ложью.       «Твои глаза ярче всяких звезд. Я бы так смотрел и смотрел. Словно космос. Твои глаза — сой личный космос.»       «У тебя самые обычные глаза, в них нет ничего особенного.»       «Феликс, это тот шарф, который я так давно хотел, но не мог нигде найти. Потрясно. Спасибо тебе, родной.»       «Твой ебучий красный шарф меня только душит.»       Проводя эти параллели, Феликс сам не заметил, как слезы потекли по щекам горячими струями, обжигая их, словно крутой кипяток. Он даже не заметил, как сзади подошла мама, пока он согнулся над столом, роняя соленые капли. Ее тонкие, но крепкие руки обвили его со спины вокруг талии. Ей ничего не стоило говорить, язык ее тела говорил сам за себя, а Феликс понимал все. Его тихие всхлипы превратись в беспомощное рыдание, плавно переходящее в неконтролируемую истерику, а больной мозг сам подкидывал десятки моментов с его бывшим парнем, пусть сердце и не мирилось с этим статусом.       Воскресное утро погодой не радовало: еще утром пошел проливной дождь. Но в церковь надо — в такую погода она выглядела по-особенному ужасающей и пугающей. Капли свет почти не попадали сквозь витражи, и единственный источник освещения — горевшие у алтаря свечи — наводили тоску. И Пасха уже не казалась праздником не только по причине событий прошлогодней давности. Но все-таки осталась у него одна радость — его мать. Ее улыбка озаряла ему путь, направляла на нужную дорогу и подсказывала, что и куда.       «А личиком он весь в мать пошел.»       На совесть прослушав проповедь священника от и до, Сорён и Феликс пошли домой, разговаривая о всяком, что и значения собственно не имело. Но завидев неподалеку от дома серебристую машину, обоих озноб взял, будто бы холодной водой окатило. И пусть мать пыталась выглядеть менее обеспокоенной и взволнованной, чем собственный сын, ее взгляд выдавал все.       «И глазками тоже… Мамина копия.»       Сорён прошла в дом, предоставляя сына самому себе, но именно сейчас, ему меньше всего хотелось находиться рядом с Хенджином наедине. Его волосы снова были покрашены: теперь уже в черный. И Феликс подметил, что ему идет любой цвет волос, в который бы он их не выкрасил.       — Феликс, — Хенджин сделал шаг к нему, неуверенно переступая с ноги на ногу, сминая пальцы, выкручивая суставы; но в глаза не смотрит — боится утонуть в море боли, что оставил после себя.       — Нет, Хенджин, — категорически отрезал Феликс, уже открывая дверь дома, но сильная хватка родной чужой родной руки остановила его.       — Я тебе соврал, — быстро выпалил он, стараясь привлечь внимание парня. — Феликс, у тебя самые красивые глаза, которые я когда-либо видел. И твой ебучий красный шарф совсем не ебучий понимаешь? Он очень дорог мне, я всю зиму ходил в нем. Даже стирать боялся, вдруг запах твоих духов выветрится. Не выветрился. Я его чувствую повсюду, куда бы не пошел, — на лице старшего расцвела до невозможного усталая и полная скорби улыбка. А твоя не очень-то глубокая душа была наверное самой лучшей. Никого прекраснее тебя, мне не довелось увидеть. Ни тогда, ни сейчас.       — Тогда почему? — И снова слезы… Кажется он выплакался еще вчера, но видимо того не хватило, чтобы полностью его опустошить.       — Отец. Он сказал, что не оставит меня и тебя в покое, — глаза младшего округлились до небывалых размеров, Хенджин на его безмолвный вопрос ответил: — Я сказал, что тебя люблю. Я соврал тебе, соврал себе. Пытался себя переубедить, что любовь к парню и правда неправильна, что так быть недолжно. Но не смог.       Спустя несколько секунд молчания Феликс подал голос: — А сейчас?       — Кажется, я никогда так сильно никого не любил как тебя.

***

      По прошествии нескольких дней Феликс вернулся в город вместе с Хенджином. Тот предложил переехать к нему, мол, общежитие небось ужасное, но младший не спешил, все же надо было многое обдумать, но переночевать согласился. И никогда он не чувствовал себя так хорошо: вся квартира пропахла кокосом вперемешку с запахом табака, ведь на балконе баночка с окурками уже переполнена. Нежные поцелуи, невесомые касания губ на лице, острых ключицах и плечах ощущались как нельзя по родному. Кончики пальцев, что проходились по всем участкам кожи вызывали мурашки на всем теле, мелкую дрожь от возбуждения и предвкушения. Хенджин хотел Феликса, Феликс хотел Хенджина. И каждый получил то, что хотел, хочет и будет хотеть.       — Знаешь, ведь самое ужасное время — настоящее. Ведь именно в настоящем мы скорбим о прошлом, грезим о будущем и забываем о теперешнем, — пролепетал засыпающий Феликс на груди своего парня.       — Ликс, ты вспоминал обо мне хотя бы иногда?       Хенджин аккуратно поглаживал его волосы, перебирая светлые, чуть влажные от пота, пряди пальцами. Ему хотелось подарить этому парню всю ту нежность, все то, что он заслужил, лишь бы тот забыл о злосчастном воскресенье.       — Я о тебе не забывал.