Когда прилетит комета

      Толчок. Тяжёлая тьма давила на глаза. В носу и горле так щипало, словно там ворочался ёж. Боль напоминала о себе даже в глубоком, неспокойном сне. Холод поморщился. Он знал, что это сон, и знал, что такие сны непростительны ледяным. Толчок. Он всматривался в просвет меж густыми кронами деревьев, чтобы найти звезды, но находил лишь черноту. Будто став на несколько лет младше, Холод по-детски раздосадовано зарычал и стал звать родителей.       Драконенок потерялся в лесу, и его никто не слышал.       «Где я? Мамочка!».       — Холод! — он напрягся, пытаясь понять, часть это кошмара или отголосок реальности. — Холод, проснись!       И он проснулся. Луновзора, наморщив носик, держала его за холодное, как лёд, белое плечо, и внимательно вглядывалась в движение затуманенных голубых глаз. Холод хотел было вернуться в сон, даже невзирая на то, что он ужасен, и тут его как молотком ударили. Он вспомнил, что писал сотое по счету письмо, вспомнил, почему писал. Вязкую, липкую как паутину сонливость выжгло понимание.       Холод резко всклочил и случайно ударил Луновзору крылом. Ледяной не должен себя так вести. Ледяной обязан сохранять спокойствие. Тем более, он думал, что невозможно заснуть на пороге конца света. Но сейчас дела обстояли так, что, не выспавшись в предыдущую ночь, он прожигал последние себе отведённые часы здесь, в Яшмовой горе, и спал.       Тогда он громко спросил:       — Сколько времени?!       — Без двадцати три… — Луновзора разгадала беспокойство Холода и сочувственно погладила его крыло своим хвостом. — Осталось шесть часов, если верить Карапаксу.       Сердце билось слишком быстро, разгоняя кровь и страх. Шесть! Шесть, и все, Холода не станет. Почему он сидит здесь, в этой не по-летнему холодной пещере, чего ждёт? Он нашёл ответ на свой вопрос в тот же миг и успокоился. У него все равно никого не осталось, с кем можно попрощаться, из остальной Пиррии. Его друзья сейчас с ним. А значит, он там, где должен быть.       Холод выдохнул, погладив лоб и упершись лапой в стол. Головная боль вернулась, словно прогрызая себе путь из его черепа и шумя в ушах.       — Устал? — голос Луновзоры показался ему слишком резким. Говорить или кивать было бы невыносимо. При мысли о том, что ему придётся расшевелить эту боль, чтобы как-то ответить Луновзоре, его затошнило. Холод показал большой палец. Ночная вздохнула и сказала тише: — Тебя может подменить Вихрь.       — Пусть бережёт силы, — это нужно было сказать.       Холод удивлял себя все больше и больше. Сначала оскорбил весь ледяной род и влюбился в ночную, затем подружился с песчаным и чуть не женился на небесной. Теперь это: бесполезный конвейер писем, которые, увы, уже не спасут Пиррию, и мигрень, ощутимая также сильно, как игла в вене, в последний день на земле. Класс.       Она дописала за него письмо. Он не понимал, как она может заниматься, когда вчера чуть в обморок от страха не падала и почему её лапы ещё не отвалились. Луновзора отняла его роль рассудительного, спокойного и ледяного (ха-ха) дракона, который способен и взять на себя чужие обязанности, и леща дать, и поэтому Холод злился.       — Сейчас принесу тебе мятный чай, — шепнула она. — Он помогает от головной боли.       Холод попытался успокоиться. Если они это сделают, возможно, последние сама два часа Пиррия проведёт относительно спокойно. Но проваленный первый план обесценивал и те жалкие мучения, испытываемые учителями академии, потому Холод фактически не верил в успех, как и в наскоро созданную панацею от смертельных страданий. Многие все равно будут бояться. А когда комета появится в небе…       Дракон вздрогнул, подавился желчью и почувствовал себя самым жалким существом во вселенной. Если все божества реальны, пусть они помогут ему! Он умрет раньше всей Пиррии из-за какой-то мигрени!       — План изменился, — сказал Вихрь. Холод нехотя открыл глаза, и свет занявшего зенит солнца врезался в него сотнями копий. Холод слабо застонал. Вихрь поднял его, приобняв, и передал заботам Луновзоры. Холод чувствовал тепло её лап и причудливую смесь запахов пустыни и фруктов. — Отдыхай, ледышка.       — Когда мы все умрем, я убью тебя, — простонал Холод. — Верните меня к работе…       — Далеко заглядываешь, — Вихрь улыбнулся уголками губ. На самом деле, ледяной это понял и возненавидел себя ещё сильнее, он чертовски боялся. Мир закачался. Холод поддался Луновзоре, как схваченный за крылышко грубыми материнскими пальцами, и позволил повести себя, куда той заблагорассудится. Они зашли в самый тёмный угол пещеры, и темнота обступила их. Эта беспросветная серая темнота была похожа на поцелуй. Она поцеловала точку, горящую, пульсирующую в его голове, и облегчила боль.       Холод думал, он все сумеет. Думал, он достаточно храбр и мудр, чтобы наконец абстрагироваться от нужд своего тела и сделать нечто героическое — остынуть, не страшиться, стать скалой в центре бури, чтобы спасти от страха остальных. И он ошибся. Боль взорвалась от сдерживаемого ужаса, стоило лишь подумать о смерти и её чёрных глазах.       Вихрь нагнулся, и перо в его лапе заскрипело по бумаге в такт Карапаксу, Вещунье, пришедшей, пока Холод спал, дрожащей от волнения Солнышко и одному из баламутов, который решил остаться помогать. Чай действительно был на вкус мятным и пах мятой. Холод сделал осторожный глоток и судорожно вздохнул.       — Я не хочу вот так. Я хочу нормально пожить, — прошептал он.       — Скоро все пройдёт, — с этими словами Луновзора убрала лапу от его лба и удалилась в мир солнечного сияния и чиркающих перьев, чтобы помочь друзьям.

***

      К пяти часам драконов, готовых отдать своё время, стало так много, что Солнышко и Вещунья решили дать себе перерыв. Вещунья старалась поменьше смотреть на яйцо, чтобы не привязываться к нему. Солнышко сочувствовала ей и ничего не могла с этим поделать.       Каменно-яшмовые коридоры академии освещали масляные лампы, висящие под потолком. Их свет вкупе с криками и смехом учеников создавал удивительную уютную атмосферу. Обычно в коридорах было много дракончиков. Одни бежали в библиотеку, другие в классы, третьи — в свои комнаты. Они говорили, шептались, хохотали, а плакали, всегда запираясь в туалете. Теперь всего этого не стало. Шумная жизнь покинула Яшмовую гору.       Солнышко и Вещунья шли по абсолютно тихим коридорам и заглянули в ненормально спокойный туалет. Из кабинок не слышался плач, из фонтанчиков для умывания не лилась вода. Когти слишком громко цокали по полу, и их эхо тонуло в пустоте, которая поселилась в стенах заведения. Они остановились у стенда, стоявшего перед входом, и Вещунья прочитала написанное.

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В АКАДЕМИЮ ЯШМОВОЙ ГОРЫ!

      В академии Яшмовой горы вы будете учиться бок о бок с драконами из всех племён Пиррии, а потому вам полезно будет заранее узнать самое главное друг о друге, чтобы легче подружиться.       В каждом крылышке семь драконят, состав крылышек по именам — на следующей странице.       Спасибо за желание учиться в нашей академии. Вы — будущее Пиррии. Ваша миссия — принести мир всем драконьим племенам!

СВЕТЛООГНЕННЫХ КРЫЛ КАЖДОМУ ИЗ ВАС!».

      Давно уже не семь, подумала Солнышко с улыбкой. Двадцать дракончиков на каждое крылышко!       — Нам бы пригодилось немного крыльев огня, — заметила Вещунья. — Они как надежда. Ты в них веришь, и тебе легче.       Звездокрыл не пошёл с ними. Вряд ли он, беспокойный из-за любимой и их яйца, мог её отпустить, и также вряд ли он, занятый помощью в написании писем, заметил её исчезновение. Солнышко подумала о нем и почувствовала во рту вкус горечи. Внезапно ей захотелось, чтобы Вещунья обо всем знала.       — Мне нравится Звездокрыл, — сказала она и пожала плечами. И поняла ещё кое-что: ей все равно, ей не страшно это говорить. Не до этого теперь. — Я люблю его.       — И что? — Вещунья отреагировала, как Солнышко и хотела — равнодушно.       — Да ничего. Просто больно было на вас смотреть, понимаешь? И вот я решила, раз такое дело, стоит признаться.       Вещунья взяла её за лапку, как Солнышко в Радужном королевстве.       — Не знаю, как тебе ответить, — сказала она. — Но все в порядке. Я понимаю. И, наверное, сочувствую.       В окрестностях было спокойно, во всей Пиррии пугающе тихо, будто не осталось никого живого. Драконихи вылетели в холодный день. Голубое небо, белое солнце, ставшее чуть ниже прежнего, екнули в груди вместе с сердцем. Солнышко не могла смотреть на все это и смотрела. Она выглядывала в зелёных зарослях свою сестричку.       «Лучик! Почему я такая глупая? Почему я не уследила за ней? Почему я была такой легкомысленной?».       — Вечереет, — сказала Вещунья в полёте. — Не к добру это.       Солнышко ничего не ответила. Ночная устало закрыла глаза и приземлилась в суровых бурых пустошах со скальными выходами и пятнами пыльно-зелёного кустарника. Солнышко рванула за ней и, коснувшись лапами земли, поняла, как устала. Сильные крылья могли лететь хоть всю ночь, но раненая душа стала слишком хрупкой для такого. Она подтачивала силы и твердила: «Прекрати что либо делать. Просто лежи. Лежи, пока все не закончится».       — Да нет, — возразила песчаная. — До вечера ещё далеко.       Может, она была среди первых сбежавших? Лучик так боялась… она могла это сделать. Могла найти все нужное для взрывчатки и убежать к матери.       — Солнце ещё не сядет, когда комета появится, — гнула своё Вещунья.       Можно сломя голову броситься за ней. Нечего сидеть здесь. Глин и Беда бросили их. Цунами и Ореола бросили их. Звездокрыл бросил их. Из пятерых драконят судьбы вернул команде оставалась только Солнышко. И вот, каждый из них думает о себе, как полагается драконам, и о своих семья. Только не Солнышко.       — Интересно, — подумала она вслух. — Как выглядит комета?       Вещунья объяснила, что, судя по научным свиткам, комета — это туманное небесное тело, ядро которого представляет собой отколовшийся от чего-то твёрдый камень. Солнышко не поняла, чем же тогда комета отличается от метеорита, но тут ночная стала рассказывать про туман вокруг ядра, и все встало на свои места.       — Вот представь оболочку, похожую на чашечку по форме, — говорила Вещунья, сложив для примера лапки ковшиков. — Такая оболочка, окружающая падающее тело, состоит из пыли и газов. Она светится, лишь когда находится близко к солнцу, и уж поверь — в таком случае мы её увидим. Вот поэтому нам кажется, что её хвост огненный, но это не так.       — А сам этот хвост? Насколько он длинный?       — Если верить свиткам, иногда он достигает тысяч и миллионов километров от ядра, — и тут к удивлению песчаной Вещунья сладко вздрогнула, представив это космическое чудо. До сегодняшнего дня Солнышко знала о кометах лишь то, что они горят не слабее звёзд, и несутся быстрее любого дракона. И что, летя в космическом пространстве, они могут когда-нибудь залететь на чью-то планету. Теперь Солнышко каждый день представляла комету и убеждалась опять и опять: она фантастически красива, возможно, ещё великолепнее в реальности.       Теперь она вспомнила, что эта комета ещё и огромная, как вся Яшмовая гора, и во рту пересохло.       — Давай поохотимся? — в надежде сменить тему разговора, спросила Солнышко.       — О, я бы не отказалась от вкусного кролика! — кивнула Вещунья, мыслями пребывая в далёких звездных далях. Или беззвёздных и пустотных. Или вообще непонятно где.       Мысль о своей последней трапезе не давала Солнышко покоя. Она думала, как там Лучик, чем занимается. Тоже ест? Отсыпается? Да как спать можно, если все равно скоро уснёшь навсегда? Солнышко тряхнула головой, отгоняя глупые мысли. Она поверила лишь от того, что верили все остальные. Легче же закрыться в себе, как в надежные крылья любимого дракона, и забыть, не думать, не знать.       Когда кролики были пойманы и убиты, Солнышко ела медленно, наслаждаясь, как если бы наступило завтра. С Вещуньей хорошо было молчать и забываться. Шумела листва на деревьях. Ветер блуждал в траве. Вдалеке, где мир становился прозрачным, слышалось басовитое пение моря, искрились снег и песок. Многое не давало ей покоя. Одинокое яйцо, оставшееся без родителей, Звездокрыл, которому точно отшибло память, разлетевшиеся Глин и Цунами. Сердце Солнышко ныло от тоски и несправедливости.       А потом над Яшмовой горой закружился смерч из крыльев, чешуи и рёва, и драконихи подняли окровавленные морды. Поднялся ветер, сметающий сухое палки и опавшие листья, сбивающий с ног. Даже теперь, спустя столько лет, проведённых в Пиррии, внутри все замирало, когда Солнышко видела столько драконов вместе. Несколько десятков разноцветных, как радуга, пиррийцев метались, делая кульбиты, гонясь друг за другом и шуточно пихаясь.       «Похоже на танец».       — Все за мной! — голос Вихря. — Вперёд! Спасём наш дом!       — Мы ещё посидим или вернёмся? — спросила Вещунья, когда силуэт драконьей стаи растаял в небе.       — Не знаю, — Солнышко засомневалась. В груди тяжело, в животе туго. Она не знала, чего хотела. Улететь на поиски друзей, чтобы всех собрать перед концом, отправиться к Лучик, быть со Звездокрылом в академии или здесь с Вещуньей?

***

      Дома всегда лучше. Беда и Глин убеждались в этом множество раз, когда, возвращаясь, встречали на пороге своих детей. Обычно рядом с ними, вспомнил Глин, была Беда, или он, когда Беда улетала в Небесное королевство. И в этот раз они, такие маленькие, такие беззащитные и красивые, играли с деревянными игрушками, пока Стерх шепталась со своим братом и его женой.       — Все будет хорошо, — проговорил Глин и поцеловал сестру в щеку. — Мы все уладили. Карапакс помутился рассудком.       — Слухи дошли и до Земляного королевства, знаете ли, — заметила Стерх. — Я говорила Охру, не верь всему, что эти путешественники земле-небесные из Мечты талдычат, а он все одно и то же — Апокалипсис! Апокалипсис!       Глин вздохнул. Охр всегда был впечатлительным парнем. А ещё злым. Вот странное-то дело, раньше таким добрым казался, милым, отзывчивым! Но по прошествию лет изменился. Душа стала колючей, язык острее меча и взгляд — тёмным, обжигающим. Последний месяц и в последнюю их встречу Охр стал невыносим.       — Мне кажется, — продолжала Стерх. — Он даже радовался. Жаль его огорчать… — и невеселая усмешка.       Беда неотрывно глядела на своих малышей. Её синие глаза светились от нежной любви, такой огромной и, казалось бы, невозможной для бывшего паладина Пурпур. Множество раз Звездокрыл спрашивал Глина, может ли убийца любить, и сам Глин задавался этим вопросом. Может. Каждый способен на любовь, он в это верил, глядя, как рождается решимость в огненном сердце Беды.       — Спасибо, что посидела с ними, — сказал Глин, провожая Стерх. — Если встретишь наших братьев, передай им привет от меня.       Дверь закрылась. В сумраке, жутком и загадочно-притягательном, летали мелкие светящиеся точки и переговаривались цикады. Осока покачивалась на ветру, таяла фиалка и пестрела огненными плодами морошка. Глин из окна смотрел, как Стерх исчезает в августовском вечере.       Шесть часов.       В девять — все.       Он обнял жену, не обращая внимания на боль. Пузырящиеся ожоги и волдыри отныне не представляли для Глина никакого значения. И все же, через несколько мгновений он убрал лапы, чтобы, подождав, поцеловать Беду.       — Они играют, — сказал он. — Как думаешь, не отвлекать их?       — Давай в восемь, — предложила Беда. — Или когда там комета покажется.       Они сели перед камином. Беда — на каменный стул, который вскоре пришлось бы поменять, Глин — на мягкое красное кресло, в котором их дети чуть не тонули. Он совсем забыл. Погрузившись в переживания и страх, Глин забыл о творчестве, которое любил не слабее своей семьи, и теперь, увидев на столике кусок дерева, четыре дня назад обретший лишь смутные очертания, он решил попытаться доделать фигурку. Пусть это будет венец его творения. Пусть в нем будет все то, что так ценит Глин в своём искусстве.       А Беда в это время запела, хотя никогда не отличалась вокальными способностями:

«О чем говорит соль и как поют деревья, ответь? Что я не вижу в водах твоих, чего я не знаю про тебя?».

      Она посмотрела на Глина, сосредоточенного на древесине, и тот, тут же отвлекшись, когда голос её затих, кивнул. Продолжай, попросил он молча и широко улыбнулся.

«Ответь, о пиррийский горячий июльский рассвет, Красно-золотой, как цвет хвостов драконьего огня!..»

.       Первая песня кончилась и Беда, сделав глубокий вдох и приведя дыхание в норму, завела новую — «Под лазурной берёзой», которую Глин никогда раньше не слышал, но она ему чертовски понравилась. В ней было все — и нежная поэзия, и медленный, идеальный для лирики темп, и необычные рифмы. Глин слушал её и вырезал её образ из дерева.

***

      Движение. Далеко внизу, в пестром и влажном от дождя лесу. В зарослях среди деревьев. Нечто двигалось в сторону её деревни, отдельно от чёрной драконьей тучи «Баламутов». Синяя и маленькая, как капля моря, точка. Ореола думала, когда же она придёт.       Когда она прочла просьбу Глина, то не поверила, но впустила зерно сомнения, и вот оно проросло. С каждым прожитым часом, пока Ореола сидела в своём кабинете и слушала пустое нытьё своих подданных, пока тихонько оплакивала разбитое морским кинжалом сердце, внутри ширился страх. Она часто смотрела на небо и редко взлетала. Лишь один раз, сразу после того, как ушли Солнышко и Вещунья, она позволила себе взмыть выше рыжих облаков.       Ореола не могла покинуть своих. Ни теперь.       Цунами шла к ней вопреки тому письму. Письмо же от Цунами королева прочитала, возможно, раз десять за день, а после ворочалась с боку на бок, терзаемая сомнениями и сладкой любовной мукой. Ореола подумала об этом и хмыкнула, улыбнувшись на мгновение. «Моя Ори», обращалась к ней морская, «Родная». Без пафосных «Царица леса и небес», «Крылья любви» или что там мог придумать крайне паршивый поэт. Просто и по-домашнему.       В ответ на него Ореола написала немало пылких и бездумных оскорблений. Она выливала на Цунами всю свою ярость, ведь то, что она делала последние несколько месяцев никак не вязалось со словами морской — она всегда будет рядом и поддержит свою любимую. Ореоле было противно и больно от того, как Цунами испуганно шепчется, если разговор заходит о её матери и трусливо бежит от такого пустяка, как осуждение. Ореола давно положила хер на всех недовольных, ведь у неё ядовитые клыки, охранник-убийца и целое королевство обаятельных и милых ленивцев.       Накрапывал закат. Кровь сочилась из неба, расплываясь в некогда белых надувных облаках и по голубой небесной ткани. Солнце повод медленно и верно вниз, навстречу неизвестности («Неизбежности», — подумала Ореола и отогнала эту мысль). Думая об опасениях друзей, становилось трудно дышать, и, чтобы не задохнуться, радужной приходилось напоминать лёгким, как это — наполняться воздухом.       Странно. С донесением прилетел второй по старшинству дракон в отряде, сказал, что Потрошитель и ещё двое солдат решили остаться помогать. С чем помогать? Ведь все кончено, так сказал тот же дракон, до него — Джамбу, которому сказала ночной из деревни, которому сказал… не важно. Все это уже не важно. Если комета летит, она прилетит, если не летит — что ж, Пиррия погрузится в безосновательный хаос, который, вероятно, продлится день-два.       Затем она увидела на горизонте серебристо-лунные крылья ледяного дракончика и скорее поняла, нежели заметила, что в лапе он сжимает свиток.       А потом Цунами, не таясь, вошла в деревню и попросила радужных драконов опустить дротики и копья, ведь она с важным сообщением для королевы. Ореола ждала её у своего порога мучительно долго. Страх и ледяное спокойствие боролись в ней, как два раскрепощенных мальчишки из трущоб Песчаного королевства за кусок жилистого мяса. Цунами ступила на помост, остановилась. Её глаза отражали закат, и Ореола смотрела в них, ища там что-то, и нашла мольбу.       — Проходи.