Синдром разбитого сердца

      — А? — Сейшу удивлённо вскидывает брови и озирается по сторонам. — Видимо, показалось…       Раннее утро. В переулках лениво плывёт туман. Ветерок — ещё такой прохладный, что мурашки по коже — играется со светлыми прядями волос. Подхватывает за самые кончики, спутывает их друг с другом — сплетает неопрятно, как приставучий ребёнок.       Он касается подушечками пальцев лица и раз за разом упорно смахивает надоедливые пряди, что так и липнут то к губам, то к глазам. Он щурится от бликов — таких ярких, что невольно гудит голова, — солнце ласково ложится лучами на спину и обнимает за плечи.       На веранде кофейни по утрам не так много гостей — пара столиков, включая его. Его, кто каждое утро приходит сюда завтракать и садится у заборчика с яркими красными маками.       Врач сказал избегать цветов. Любой — даже самый лёгкий и едва уловимый — запах из прошлого может вывести болезнь из ремиссии. И тогда в груди снова начнёт саднить. Ему снова станет трудно дышать. В лёгких вновь будут прорастать и распускаться белые лилии.       В реанимации говорили, что от ханахаки можно избавиться, но высокой ценой. И Инуи знает. В выборе между потерять себя в этом мире или потерять все свои чувства к Хаджиме, он безоговорочно выберет первое. Лучше однажды рухнуть на асфальт посреди Йокохамы, задыхаясь и хватаясь за горло, сплёвывая белые лепестки, окроплённые собственной кровью — лепестки, что пахнут сладким февральским теплом и красным железом — лучше так, чем больше никогда не любить Хаджиме.       Лучше подохнуть, как пёс в подворотне.       Лучше так, чем навсегда забыть Коконоя.       Врач сказал сменить всё, что осталось от старой жизни: место жительства, работу, привычки, гардероб и даже людей. Но распорядок дня Инуи всё такой же до примитивного скучный: заказать утром дашимаки тамаго и чашечку крепкого кофе со сливками; прогуляться пешком в мастерскую авто. Когда идёт дождь, он вызывает такси — жалко, если промокнут и испортятся единственные кроссовки.       После работы Сейшу так и тянет на набережную. Он приходит один и замирает у перил, где в неровный бантик завязана тонкая красная лента.       Красный.       Инуи ненавидит красный с того самого дня, когда увидел Хаджиме в плаще «Поднебесья», но именно красный окружает его, как назло, почти что на каждом шагу.       — Какое странное чувство… — Сейшу кладёт палочки на тарелку и замирает.       В грудной клетке разливается сладкий цветочный сироп и ползёт по витиеватым хитросплетениям вен, — вычерченных, будто маркером, под тонкой и светлой кожей.       Голова опущена, словно он внимательно смотрит на блюдо. Хрусталики бирюзово-изумрудных глаз подрагивают — как если бы в пруд уронили кристалл, и по воде побежала рябь плавными обручами воспоминаний, утекающих сквозь пальцы обратно в сточный слив подсознания.       Когда-то давно в такие моменты Коконой невесомо касался его лица и заправлял прядку волос за ухо. Он смотрел кротко, словно в душу, в самое естество, в живое ядро, что теплится в каждом сочувствующем человеке.       Коконой притягивал за подбородок к себе и терся кончиком носа, прежде чем поцеловать в уголок губ. Назойливая рябь навязчивой мигрени, что стучала упорно в височных венах, отступала — стоило ему только едва-едва, почти невесомо, коснуться тонкой сеточки капилляров на левой щеке.       — Видимо, показалось…       Привычный запах японского омлета и кофе на мгновение смешался с запахом летних ландышей — и он никак не может найти глазами источник.       Только тонкая красная полупрозрачная нить удаляется вдоль по улице и растворяется в утреннем тумане.       — Показалось? Или?.. — Инуи нехотя берётся за палочки и продолжает свой завтрак, но на шее затягивается невидимый и тугой венок с шипами от алых роз.       Только у одного человека всегда был этот лёгкий аромат летних ландышей.       — Коко… — он на мгновение стискивает зубы, и хочется кинуть на стол эти палочки, деньги, и броситься вслед за тонким шлейфом любимых цветов. — Я уверен, что это был ты.       Дыхание сбивается с равномерного ритма, слетает, как мотоцикл в кювет. За кюветом — обязательно — поле из ландышей. В лёгких свербит и саднит, и Сейшу чувствует, как по трахее поднимаются вверх тонкие лепестки, оставляя за собой медовую сладость и горькое послевкусие на языке.       — Вам помочь? — официантка испуганно бегает глазами по его трясущейся спине и плечам, слушая, как он кашляет и рвано вздыхает с хрипом и присвистом.       Инуи отрицательно мотает головой и прячет в правую руку бело-красные лепестки лилий, а левой наугад протягивает деньги.       — Сдачи не нужно, — хрипит парень, поспешно удаляясь в плывущий туман.                                                 

***

      Всё, что было в его силах, он уже сделал. Оградил Сейшу от себя и своих азартных привычек, что обязательно утащили бы его с ним на дно. Если хоть у кого-то из двоих есть шанс всплыть живым на поверхность, то Коконой обязательно оставит этот шанс Сейшу.       — Спаси себя от меня, — шепчет Хаджиме каждый раз, когда смотрит на дождь из панорамного окна и наматывает на указательный палец шёлковую красную тесьму.       — Спаси себя от меня, — шепчет Хаджиме каждый раз, когда видит себя в зеркале и рисует красной подводкой ровные стрелки на кошачьих глазах.       — Спаси… — острые зрачки покрываются мутной пеленой, когда он приходит на набережную и касается тех самых перил, возле которых они когда-то прощались и виделись в последний раз. — Спаси меня, Инуи!       Коконой впивается пальцами в чёрные тонкие пряди, крепко сжимая и стягивая их на затылке. Небо медленно, но верно покрывают свинцовые тяжёлые тучи, и он был бы рад, если бы молния ударила ему прямо в сердце, разбив на несколько острых неровных осколков — таких же, на какие разбилось и сердце Сейшу в тот самый раз, когда он впервые начал откашливать лилии.       Шёлковая красная ткань на дрожащих плечах мокнет и неприятно липнет к телу от первых капель приближения шторма. А алый туман на реке майским вечером не предвещает ничего тёплого и хорошего.       Иногда ему кажется, что он сходит с ума. Или же просто устал от пустой весны. Такой же пустой, как и он сам после вынужденной разлуки.                                                 

***

      Тонкая красная и незримая нить — всё, что осталось двоим вдали друг от друга.       И что бы ни говорил врач, и как бы Сейшу сам ни старался — болезнь всё равно прогрессирует быстро.       Нить связывает их накрепко по рукам и ногам. Обвивает и сдавливает горло. Когда на одном конце Токио Инуи делает вдох, на другом — Коконой делает выдох. Когда Сейшу где-то прикрывает глаза — Хаджиме их распахивает.       — Мы можем стереть все Ваши воспоминания, — врач скрупулёзно изучает отчёты и результаты анализов. — Это облегчит страдания и последствия от болезни. Но Вы должны понимать, что…       — Я знаю, — Сейшу хрипло набирает в цветочные лёгкие воздух и выдыхает аромат белых лилий, такой, что медсестра решает открыть окно. — Только оставьте мне хотя бы одно воспоминание…       Врач недоверчиво поправляет очки указательным пальцем на переносице и ещё раз сверяет результаты анализов, обдумывая целесообразность и риски предложения пациента: Уровень глюкозы в крови: 9 ммоль/л — критический!!!       Девять миллимолей на литр — при условии, что критическим уровнем уже считается семь. Это значит, что нектар, выделяемый лилиями в лёгких, стремительно сочится в кровь и течёт по венам, артериям и капиллярам Инуи. Если не принять меры незамедлительно, то он распадётся на части от невыносимой агонии прямо на глазах у врачей.       — Всего лишь одно воспоминание, доктор… — Сейшу поворачивает к нему голову и хрипит, отхаркивая лепестки на подушку, что оставляют на белоснежной наволочке пятна крови. — Можете стереть его имя… Только оставьте мне тот поцелуй в библиотеке…                                                 

***

      — Извините, — он приветливо улыбается темноволосому парню с выбритым виском, что сидит на лавочке в парке и крутит на пальце красную ленту, которая всё время соскальзывает, никак не желая остаться. — Здесь не занято? Я присяду?       — Инупи? — Коконой распахивает кошачьи глаза. — Садись… — он завороженно провожает головой силуэт, и когда Сейшу садится рядом, он замечает за ухом маленькую татуировку в виде цветка — та самая метка, отличительный знак тех, кто болел ханахаки и на грани жизни смерти был вынужден стереть все воспоминания о невзаимной любви — единственная возможность собрать в целое разбитое сердце.       — Мы с Вами знакомы? — Инуи достаёт из рюкзачка книгу и закидывает ногу на ногу, покачивая босоножкой.       — Н-нет… — Хаджиме виновато отворачивается. Ведь он и не знал, к чему привел тот разрыв два года назад. Ведь он и не думал, что Сейшу из-за него будет балансировать перед смертью, задыхаясь цветами. — Мне показалось, что Вы похожи на одного моего старого знакомого, — Коконой натягивает фирменную улыбку и прикрывает глаза. — Простите. Я обознался.       — Странное совпадение, — Сейшу гладит указательным пальцем по корешку книги, которую взял сегодня в библиотеке. — Вы мне тоже кого-то напоминаете… — он тепло улыбается, и солнце играется в его волосах, подсвечивая приятную ностальгию в изумрудных хрусталиках глаз. — Только никак не могу вспомнить, кого…       — По Вашей улыбке видно, что Вы любили того человека, — Коконой встаёт с лавочки, собираясь прощаться, и поправляет рукава красной рубашки, жалея о том, какая же она неудобная, и нужно было утром надеть что-то другого цвета.       — А по Вашей — что Вы жалеете о разлуке.       — Возможно, — Хаджиме по-кошачьи наклоняет голову вбок. — Главное, что я уверен — у того человека сейчас всё хорошо.