Возвращение домой

      Громкий стук в дверь — не совсем стук, но не непреднамеренный. Пометив страницу, Гермиона хватает свою палочку и поднимается с дивана, нервная дрожь пробегает по ней.       Она заглядывает в глазок, осматривает пустую улицу — и ничего не видит.       — Кто там? — зовет она сквозь дерево, сжимая пальцами свою палочку.       В ответ раздается мужской голос, слишком приглушенный, чтобы она могла его разобрать. Подняв палочку, она берется за ручку и распахивает дверь.       И замирает.       На пороге сидит Драко Малфой, прислонившись плечом к дверной раме. Истекающий кровью.       — Черт, — шипит она, убирая палочку и приседая. — Что ты здесь делаешь? Что случилось?       Он только стонет в ответ, и она прижимает пальцы к его шее, нащупывая пульс. Она не может сразу определить источник кровотечения и вдруг осознает, что ее собственное сердце бьется неровно.       — Черт, меня расщепило, — бормочет он, но слова звучат достаточно невнятно, чтобы она поняла, что он абсолютно пьян. Она видела его пьяным достаточно раз, чтобы понять это.       Он не встречается с ней взглядом.       — Черт побери, Драко, — шипит она, качая головой и осматривая его.       — Моя нога, — тихо говорит он, обхватывая бедро одной ладонью. — Все будет хорошо. Я не хотел приходить сюда.       Ее грудь сжимается от его холодного, пустого тона. На то, как он прижимает руку к двери и пытается встать — его нога грозится подкоситься и уронить его обратно на ступеньку.       — Ты никуда не пойдешь в таком виде, — говорит она, разрываясь между приглашением войти и желанием остаться одной. — Я пойду принесу бадьян.       — Я не хочу доставлять неприятностей…       — Ты и не доставишь.       Проскользнув обратно в дом, Гермиона закрыла за собой дверь. Она прислоняется спиной к внутренней стороне двери и глубоко вздохнула.       Неожиданное появление Драко в ее доме застает врасплох.       Ей кажется, что прошла целая вечность и в то же время совсем немного времени с тех пор, как она видела его в последний раз. На протяжении почти шести недель она изо всех сил старалась забыть его, несколько раз ловя себя на том, что не может остановиться. Боль внезапна, но неудивительна.       Его облик, звук его голоса. Если у нее осталась хоть капля чувства самосохранения, она должна дать ему протрезветь и отправить его в путь. А потом зарыться в кучу одеял на диване.       Глубоко вздохнув, она заглядывает в шкафчик с зельями и берет пузырек с отрезвляющим зельем, а также экстракт бадьяна. В дополнение она выбирает еще и кровозамещающее зелье, не зная, насколько сильно он себя повредил.       Одна эта мысль вызывает тошноту.       Позволив себе еще несколько мгновений, чтобы собраться с духом, Гермиона опускается на ступеньку и закрывает за собой дверь. Драко прислонился к стене дома: глаза прикрыты, грудь вздымается от неровных вдохов.       Она прикусила язык от множества вопросов: куда он ходил, с кем был — и сначала протянула ему отрезвляющее зелье. Это облегчит все остальное.       Он приоткрывает один глаз, оценивая в тусклом освещении дома пузырек, и она не знает, как реагировать на его промедление.       Но потом его пальцы обвиваются вокруг стекла, касаясь ее, и он берет пузырек с ворчливым:       — Спасибо.       — Ты не можешь аппарировать домой в таком виде, — отвечает она. Одна ее часть боится, что он может просто немедленно исчезнуть и заняться своими ранами дома. Другая часть желает, чтобы он так и сделал.       Но он лишь настороженно смотрит на нее, возвращая пустой пузырек, и она ставит его на ступеньку.       Когда Драко ничего не говорит, она подбирает слова, но молчание становится все напряженнее, чем дольше они сидят на ступеньке.       Каждый раз, когда она смотрит на него сейчас, ей все больше кажется, что это может быть их последний раз.       — Насколько все плохо? — наконец, спрашивает она, жестом указывая на его ногу. Кровь пропитала ткань его джинсов, и у нее сводит живот при мысли о том, что он натворил. — Насколько глубоко?       — Не знаю, — на лице появляется гримаса, и она осознает, что отрезвляющее зелье начинает действовать, потому что он осторожно прощупывает место, где кровь пропиталась больше всего. — Я не хотел смотреть, если честно.       Гермиона тихонько щелкает языком и тянется за бадьяном. Его рана находится в откровенно интимном месте, и у нее возникает искушение просто отдать ему пузырек. Следующие слова прозвучали сами собой, как тихое наставление.       — Тебе лучше знать, что нельзя аппарировать в пьяном виде.       Драко вздохнул и не сразу ответил.       — Я знаю.       Она тянется к его ноге, пальцы сгибаются, и она замирает.       — Я не хочу…       — Все в порядке, — он заклинанием разрезает джинсы, показывая степень расщепления. К ее облегчению, это чуть выше колена и не совсем в интимном месте, и Гермиона создает шар света своей палочкой, чтобы лучше оценить рану.       Почему она не пригласила его в дом, она не может сказать, но в свою очередь он тоже не спрашивает об этом.       Может быть, будет лучше, если они не затронут эту тему.       И уж точно будет лучше, если она не увидит его у себя дома.       — Я пытался вернуться домой, — пробурчал он, когда она показала на участок его ноги, где он потерял лоскуты кожи. — К сведению, я не хотел сюда приходить.       — Конечно, ты не хотел, — слова вылетают прежде, чем она успевает подумать о них, слабые и немощные для ее собственных ушей.       Неважно, что еще совсем недавно это был и его дом.       Гермиона смотрит, как он сжимает челюсти, отводя от нее глаза.       — Я не целитель, как ты знаешь, — пробормотала она, переключая свое внимание на рану. В этом отвлечении есть что-то успокаивающее, несмотря на то, что оно грязное и нервное. Ее руки быстро покрываются его кровью — кровью, которую он когда-то считал выше ее собственной.       Много лет назад — до того, как они узнали друг друга.       Драко едва слышно фыркнул.       — Я знаю.       — Я сделаю все возможное, чтобы все исправить, и ты сможешь аппарировать.       Может быть, в ее запасе и нет множества исцеляющих заклинаний, но она достаточно хорошо знакома с применением бадьяна.       — Спасибо, — пробормотал он, поспешно добавив: — Гермиона.       Ее имя слетает с его губ так же, как и всегда. Медленное, тягучее произношение.       И оно возбуждает жар в ее жилах — как и всегда.       Заставив себя сглотнуть, она кивает и дрожащим голосом говорит:       — Похоже, что рана в большей степени поверхностная. Насколько я могу судить, ты не затронул важных кровеносных сосудов.       — Не могу поверить, что меня вообще расщепило, если честно, — он с тихим фырканьем откидывает голову назад. — Как будто мне семнадцать.       — Ты не первый взрослый волшебник, который перебрал с виски и расщепил себя, — отвечает она. Но поскольку он затронул эту тему, она не может не подтолкнуть его. — Почему ты вообще так много выпил?       Драко издал вздох.       — Решил познать смысл жизни, я полагаю.       Гермиона знает его. Обычно он самый осторожный человек на планете — и он редко пьет до беспамятства.       Ответ достаточно краток, чтобы она не хотела лезть не в свое дело, несмотря на собственное любопытство. Маленькая часть ее души, которую она хотела бы изничтожить, пытается предположить, что, возможно, у него тоже не все в порядке.       Но ведь это он передумал.       — Будет больно, — предостерегает она за мгновение до того, как выдавить несколько капель бадьяна на самую страшную рану. Несмотря на ситуацию, ее губы кривятся от язвительного веселья, когда мужчина рядом с ней внезапно сыплет проклятиями. Она смеется. — Я предупреждала тебя.       — Не успел собраться, — проворчал он, проведя рукой по бледным волосам. — Я не должен удивляться, что ты смеешься над моей болью.       — Я не смеюсь, — с ехидством говорит Гермиона. Он поднимает бровь. — Просто ты отреагировал именно так, как я и ожидала.       Драко выдохнул, лицо напряглось от боли, когда бадьян начал создавать новый слой кожи.       — Конечно. Ты же меня знаешь.       Она прикусила губу в ожидании ответа.       Она думала, что знает его.       Долгие годы она думала, что знает его лучше, чем кто-либо другой.       Опускается еще одно напряженное молчание, и она задается вопросом, не отражаются ли ее мысли в его. Думает ли он тоже о том, как хорошо они знали друг друга. Как он оказался тем, кого она выбрала — тем, с кем она хотела провести всю свою жизнь.       Тот, кого она выберет и сейчас, будь проклята ее собственная гордость. Глаза щиплет, и она благодарна тусклому освещению на крыльце, ведь свет ее палочки направлен прямо на его рану. Она переключает свое внимание, используя пипетку флакона, чтобы нанести еще один тонкий слой бадьяна.       — Спасибо за это, — тихо говорит он, наблюдая за ее работой. — Я уйду от тебя как можно скорее.       Конечно, он не хочет оставаться здесь дольше, чем необходимо. Не хочет заставлять себя проводить с ней время — в конце концов, он бросил ее.       — Все хорошо, — вздыхает она, и, к ее ужасу, по щеке скатывается слеза. Как можно незаметнее она вытирает влагу. Всхлипывание вырывается наружу, сводя на нет все ее усилия по скрытности.       — Гермиона… — тихо тянет Драко. Но что бы он ни хотел сказать, все падает в бесконечную, зияющую тишину. Он делает длинный выдох, и его тон меняется на более мягкий: — Ты помнишь наше первое свидание?       При этом она поднимает голову и смотрит на него. До этого момента они избегали любых упоминаний о том, что между ними было.       — Конечно, — удивленно отвечает она, а затем хмыкает. — Мы провели большую часть ночи, споря в «Трех метлах».       Драко звонко смеется, и на его лице появляется пренебрежительная ухмылка.       — Я удивлен, что ты просто не ушла от меня.       На ее губах заиграла улыбка. Они учились на восьмом курсе Хогвартса, к концу года между ними установилось жесткое перемирие, и для нее стало неожиданностью, когда он предложил провести последние выходные вместе в Хогсмиде.       — Я хотела этого, — размышляет она, нанося последний слой экстракта бадьяна на его ногу. Она видит, что зелье действует, потому что на этот раз он почти не поморщился от боли. — Но я была так увлечена мыслью, что ты изменился, что хотела дать тебе шанс.       Он усмехается, в его глазах искрится веселье, когда она бросает на него взгляд.       — Ты позволила мне проводить тебя до входа в башню Гриффиндора. И поцеловать тебя возле портрета.       Ее щеки потеплели от этого воспоминания, и в одно мгновение она обнаружила, что вернулась почти на шесть лет назад, в ту ночь. Она до сих пор помнит бабочек, смешивающихся со сливочным пивом в ее желудке, и то, как в груди все сжалось, когда он наклонился к ней.       Драко снова прижимается к перилам у лестницы, и в его плечах больше смирения, чем усталости.       Разговоры о прошлом небезопасны, когда она потратила несколько недель на то, чтобы собрать воедино разбитые кусочки своего сердца.       — Я, должно быть, сошла с ума, — говорит она мягко, настолько легко, насколько ей это удается. — После того, как мы всю ночь спорили о самых бессмысленных вещах.       — Эй, — он поднимает руки в защиту. — Методология перевода Древних Рун не является бессмысленной.       — Но разве мы должны были спорить об этом сорок пять минут?       — Нет, — допускает он, — но тебе не нужно было так расстраиваться, что ты чуть не выбежала из паба.       Смешок вырывается сам собой.       — Нет, наверное, нет. Думаю, в то время я все еще… сопротивлялась своему интересу к тебе, споря постоянно, насколько это возможно.       — Это точно.       — Но ты все равно захотел второго свидания.       Полторы недели спустя он зашел за ней на то же место у входа в башню Гриффиндора, и ее нервы так сдали при мысли о новой встрече, что она споткнулась на каблуках и врезалась в стену, вывихнув лодыжку.       — И мне пришлось отвезти тебя в Больничное крыло вместо запланированного приятного вечера, — промолвил он.       Гермиона улыбается, поглаживая его ногу, и с удовлетворением обнаруживает, что рана почти закрылась. Она стирает кровь с его ноги и джинсов, со своих рук.       — Полагаю, это не до конца отпугнуло тебя, — размышляет она, сильно прикусив губу, чтобы показать, что он может уйти. — Потому что ты все еще хотел проводить со мной время после того, как мы закончили школу.       — Конечно, хотел, — с усмешкой говорит он. — Я сказал себе, что избегаю любых причин находиться в поместье после того, как мой отец попал в Азкабан.       Она усмехается над его несовершенной логикой, ведь они с трудом могли насытиться друг другом в те первые месяцы.       Словно следуя ее мысли, он тоже улыбается, глядя на коттедж.       — Мерлин, мне нравилось это место, когда ты после школы только переехала сюда. Комфорт и тепло — полная противоположность тому, где я вырос. Большой сад, достаточно далеко от соседей.       С улыбкой от воспоминания она поворачивается, чтобы взглянуть на коттедж, который она купила на денежное вознаграждение, полученное вместе с Орденом Мерлина I степени. Фасад уютный, из серого и белого камня, с большими фонарями по обе стороны синей двери. В палисаднике, за которым тщательно ухаживают, растут разнообразные цветы и овощи.       — Мне все еще нравится здесь.       Снисходительно ухмыляясь, он складывает руки.       — Мне всегда нравилась эта ступенька перед домом.       Гермиона издала яркий смешок.       — Дай угадаю — в ту первую ночь.       — В ту первую ночь, — подтверждает он.       В первый раз они пошли на свидание в Лондоне, всего через несколько дней после окончания Хогвартса, и когда они, спотыкаясь, поднимались по ступенькам, под впечатлением от ночи, смеха и друг друга, они засели на ступеньках.       Они разделись догола еще до того, как переступили порог коттеджа, и Гермиона как никогда была благодарна за то, что никто из соседей не жил достаточно близко, чтобы увидеть или услышать.       Только благодаря счастливой случайности и близости ее спальни к входной двери они добрались до кровати.       С тех пор их отношения наэлектризовались.       Когда он молчит, она гадает, вспоминает ли он то же самое. Не задается ли он вопросом, как все пошло не так, как он решил, что это больше не то, чего он хочет.       Они были так счастливы… насколько ей было известно. Даже сейчас она жаждет спросить его, почему.       Но даже если она отчаянно хочет знать, каждая ее частичка боится ответа.       Глаза Драко скользят к ее глазам, и он сгибает колено, чтобы проверить подвижность.       — Кстати говоря, помнишь, как у нас появился Герберт?       Гермиона улыбается, благодарная за отвлечение.       — Как я могла забыть? Когда он был еще котенком, каждая унция твоей привязанности к нему доставалась с большим трудом.       Драко подарил ей кота на их третье совместное Рождество. Он пришел в канун Рождества, держа в руках сердитого серого котенка с огромными зелеными глазами и получив от него множество глубоких царапин на руках и шее.       Он постарался сделать все возможное, чтобы это был сюрприз, и договорился с друзьями, чтобы она ничего не узнала. Пока он не появился на пороге дома вместе с новым жителем.       Герберт и Драко со временем стали лучшими друзьями — пока Драко не уехал. Иногда она застает Герберта в ожидании у двери, как будто Драко наконец-то вернется домой. Гермиона не может спокойно смотреть на это.       — Уверена, если бы он сейчас тебя увидел, то расцарапал бы до крови, — размышляет она, собирая свои склянки в попытке занять руки и мысли.       Как только Драко уйдет, она знает, что эмоции снова возьмут верх. Что она может больше не увидеть его — возможно, у них больше никогда не будет возможности вот так поговорить.       И внезапно в ней вспыхивает отчаянное желание, чтобы он продолжал говорить. Но когда она открывает рот, чтобы заговорить, ничего не выходит.       Выражение его лица становится пустым.       — Как Герберт?       Оторванный от половины единственной семьи, которую он когда-либо имел.       — Он в порядке, — вздохнула она. — Кошки есть кошки.       Драко выглядит так, словно хочет сказать что-то еще — она жаждет, чтобы он сказал что-то еще, — но он молчит.       Тогда она тихо добавляет:       — Он скучает по тебе. Ждет тебя у двери.       Вспышка чего-то похожего на грусть отразилась в его глазах, когда они скользят к входной двери ее дома. Как будто он может представить себе большие зеленые глаза Герберта, как будто тот тоже не решается предложить им войти внутрь.       Гермиона хочет сказать ему, что тоже скучает по нему. Что она скучает по нему больше, чем когда-либо думала, что может так скучать по другому человеку. Даже больше, чем по своим родителям во времена, когда она думала, что они больше никогда ее не вспомнят.       Но она знает, что если скажет слишком хрупкую правду, то весь фасад ее уверенности рассыплется.       Когда он бросает взгляд на часы, сжимая челюсти, когда молчание снова затягивается, она паникует.       — Хочешь воды? — пролепетала она, — чая? Чего-нибудь поесть или…       — Конечно.       Гермиона наполовину ожидает, что он скажет, что ему лучше уйти, поэтому такой простой ответ застает ее врасплох. Одарив его неловкой улыбкой, она спрашивает:       — Ладно. Воду? Чай? Или поесть?       — Воды, пожалуйста.       — Конечно.       Поднявшись со своего места на холодной, твердой ступеньке, она проскальзывает в дом. Герберт спит пушистым комочком возле кухни, и она долго смотрит на кота. В воздухе повеяло прохладой, поэтому она натягивает джемпер и не спеша наливает два высоких стакана воды.       Нет ничего хорошего в том, чтобы предаваться воспоминаниям с человеком, которого она по-прежнему глубоко любит. Какая-то часть ее души подозревает, что она никогда не сможет полностью забыть его — свою первую любовь.       Было бы лучше отпустить его, она понимает. Но у нее не хватает духу попросить его уйти.       Вернувшись из коттеджа, она протягивает ему стакан, а затем пьет свой. Холодная вода охлаждает ее внутренности, и, не говоря ни слова, Драко накладывает на нее согревающие чары.       Это настолько простой жест, который он делал для нее бесчисленное количество раз в прошлом, что она даже не уверена, что он осознал, что сделал.       Тем не менее, она тихо говорит:       — Спасибо.       — Спасибо за воду, — возвращает он и смотрит в сторону, делая длинный глоток. — И за мою ногу.       Пока Гермиона пьет свою воду, воздух между ними превращается в нечто странное, и ей хочется заморозить время. Они ладят, они вместе, и она чувствует первую искру счастья с тех пор, как он уехал полтора месяца назад. Но она знает, что как только один из них встанет, когда ночь уйдет и небо начнет светлеть, этот момент разрушится.       Что у нее не будет выбора, кроме как снова идти дальше, когда нарушится тихий покой.       Она боится его ухода даже больше, чем своей собственной боли. Потому что только сейчас, в этот момент, она может притвориться, что все в порядке. Она может притвориться, что единственный мужчина, которого она когда-либо любила, не ушел от нее, забрав с собой оторванный кусок ее сердца.       Когда тишина опускается на них и перерастает во что-то другое, Драко смотрит на часы. Когда он не отводит взгляд, его выражение лица остается безучастным, Гермионе хочется узнать, о чем он думает. Но она улавливает, как он сужает глаза, как напрягаются его челюсти.       Движение его горла, когда он делает тихий вдох.       — Полагаю, я достаточно навязался, — говорит он и с излишней осторожностью для своей раненой ноги поднимается со ступеньки, чтобы встать у основания дорожки.       Гермиона поднимается следом за ним, отбиваясь от различных альтернативных предложений. Со второй ступеньки она оказывается на уровне его глаз.       В течение нескольких напряженных вдохов они смотрят друг на друга. Ей хочется потянуться к нему, хочется пригласить его войти с отчаянием, которое она не может понять. Умолять его дать ответы на вопросы, что же пошло не так.       Его плечи напряжены, как будто он не может решить, аппарировать ли ему, снова навсегда исчезнув из ее жизни.       Кажется, что время остановилось.       — Прости меня за это, — говорит он наконец нерешительно и мягко. — За то, что я так неожиданно появился. У тебя были дела поважнее, чем терпеть меня.       У нее щиплет глаза, и она надеется, что сможет дождаться, пока он уйдет, прежде чем полностью сломается.       — Все в порядке, — шепчет Гермиона, ее грудь сжимается так сильно, что она едва может перевести дыхание. — Я не возражаю. Было… приятно тебя увидеть.       Драко делает небольшой, дрожащий кивок.       — И мне тебя тоже, — когда он поджимает губы, как будто хочет сказать что-то еще, она застывает. — Я… может быть, не имею права говорить — я знаю, что не имею, но… я скучал по тебе, — он с тревожной гримасой переминается на месте.       Пространство между ними кажется совсем пустым. Оно кажется непреодолимым.       — Я тоже по тебе скучала, — вздыхает она. Из уголка одного глаза скользит слеза, и она смахивает ее. Часть ее боится, что, когда он уйдет, остатки ее сердца могут рухнуть на землю, где он сейчас стоит.       Это похоже на прощание. Заново.       Миллион слов висит на кончике ее языка, и каждое из них отчаяннее предыдущего. И она не знает, как противостоять тому, что будет дальше. Она не знала, как это сделать последние шесть недель с тех пор, как он ушел.       — Было очень приятно увидеть тебя, — снова шепчет Гермиона, прекрасно понимая, что, несмотря на все, что она могла бы сказать, просто повторяет его слова. Еще одна слеза стекает по ее щекам. — Пожалуйста, береги себя.       Взгляд Драко встречается с ее взглядом, стеклянным в тусклом освещении крыльца, и печаль омрачает его лицо. Он кивает один раз, делает вдох и говорит:       — Постараюсь. И тебе того же.       Она не может заставить себя подняться обратно по оставшимся ступенькам. Она боится еще одной холодной, разбитой ночи, проведенной в одиночестве.       И, несмотря на все свое мужество, перед лицом потери его навсегда, она не находит ничего, кроме отчаяния. Ничего, кроме оцепенения, бесконечной пустоты внутри. Все, что она могла бы сказать, все обещания и банальности, которые она могла бы сказать ему, растворяются.       — Хорошо, — говорит Драко, все еще стоя у подножия ступеньки всего в нескольких дюймах от нее. — Еще раз спасибо.       — Да…       Он начинает поворачиваться, и Гермиона сильно прикусывает нижнюю губу, чтобы подавить рыдания. Она не может этого сделать — не может смотреть, как он снова уходит.       Она заставляет себя повернуться к двери, ее рука дрожит, когда она берется за ручку.       — Я совершил ошибку, Гермиона, — тихий голос Драко доносится до нее как раз в тот момент, когда ее рука обхватывает холодный металл. Когда она оборачивается, он все еще наблюдает за ней с тропинки. Он качает головой, глаза блестят от эмоций. — Я не… я не должен был уходить.       У нее в груди перехватывает дыхание.       Он засовывает руки в карманы, но не поднимается по ступенькам. Через ее собственные слезы он немного размыт. Его слова бьют ее прямо в сердце, но она не смеет питать надежду. Только не после того, как между ними все пошло не так.       — Ты больше не хотел этого, — говорит она.       — Я всегда этого хотел, — его лицо более открыто, чем она когда-либо видела, и ей требуется мгновение, чтобы понять, что его глаза тоже полны слез. Он проводит рукой по волосам, на его лице появляется раздражение. — Я всегда хотел тебя, Гермиона. Нас. Я просто, — он замолкает, наморщив лоб. — Я запаниковал.       — Ты запаниковал, — повторяет она, не уверенная ни в чем, кроме своего явно колотящегося сердца. — Почему?       Его глаза закрываются на несколько ударов, затем он снова открывает их с долгим вздохом.       — Я не знаю. Я просто… мы начали говорить о браке, о детях, и я не знаю, смогу ли я стать хорошим отцом… и, — он резко качает головой. — Я не знал, как справиться со всем этим. Я… черт, Гермиона, я пожалел об этом, как только уехал.       Она смотрит на него, беззвучные слезы катятся по ее щекам, рот открыт от удивления.       — Драко, мы просто говорили об этих вещах. Я не предлагала в тот же момент…       — Я знаю, — его страдания отражаются на его лице. — И я знаю, что мне следовало просто сказать тебе, о чем я думал, но я всегда жаждал дать тебе все, что ты хочешь, — снова замолчав, он поник, его плечи опустились. — Я ушел, потому что ты заслуживаешь лучшего, чем меня.       — Мне нужен был только ты, — шепчет она. Внезапная, необъяснимая ярость вспыхивает в ней, и она спускается с последней ступеньки, заглядывая ему в глаза. — Вот и все. Ты, я и жизнь, о которой мы всегда говорили. Мне плевать на брак, и если ты считаешь, что не хочешь детей…       — Я хочу, — прерывает он. — Мы говорили об этом раньше, и ты знаешь, что хочу. Просто… однажды, — он снова дергает себя за волосы и смотрит на нее, не моргая. — Это время разлуки напомнило мне, что я хочу всего этого с тобой.       Сердце колотится в бешеном ритме, она сжимает руки на груди.       — Все это не было поспешным, Драко.       — И я все испортил, — слова вылетают быстро, внезапно, как будто он не может осознать их тяжесть. — Я все испортил. Черт, я так скучаю по тебе, Гермиона.       Его слова не укладываются в голове, не могут уложиться. Она осознает только каждый медленный, неровный вдох.       Быстрые удары сердца обрушиваются на нее внезапной, всепоглощающей волной боли. Когда он уходил, он не сказал ей ничего из этого.       — Ты бросил меня, — вздыхает она, грудь невыносимо сдавливает. — Ты… отказался от нас.       — Я знаю, — он смотрит на нее мокрыми от непролитых слез глазами. — Я не могу просить тебя простить меня, когда сам не могу простить себя за это. Но мне нужно было, чтобы ты знала правду, — низкий, беззлобный смех срывается с его губ. — Мерлин, как ты думаешь, почему я был так пьян сегодня вечером?       Слова проносятся сквозь нее, как адреналин, с каждым учащенным ударом сердца.       — Из-за этого?       Драко пристально смотрит на нее, губы шевелятся, как будто он может что-то сказать, но потом он закрывает рот.       — Потому что я позволил своему страху взять верх над собой и ушел от лучшего, что когда-либо случалось со мной.       От его слов ее передергивает, сердечная боль последних шести недель воюет с той частью ее души, которая все еще отчаянно, бесповоротно влюблена в него. Она хочет сдаться — принять его слова как факт и раскаяние. Пригласить его к себе и больше никогда не отпускать.       Ее сердце все еще жжет от отказа — от того, как он был готов уйти, не сказав о своих мыслях и страхах. Как будто они не знали друг друга достаточно хорошо, чтобы он мог общаться с ней.       Между ними не всегда все было просто, и Мерлин знает, что у нее полно собственных призраков.       Но она слишком прагматична для этого.       — Ты ушел, — повторяет она, едва слышно вздохнув, и когда он подносит руку к ее щеке, ее веки вздрагивают. Он смахивает слезу подушечкой большого пальца, его прикосновение так нежно, так трепетно, что она боится, что может разбиться вдребезги на пороге собственного дома. — Я не знаю, что сказать, Драко.       — Тебе не нужно ничего говорить, — он целует ее в висок, но это целомудренно и легко. Когда Драко отстраняется, она открывает глаза и видит, что он смотрит на нее, печальный и покорный. — Я ничего от тебя не жду. Мне просто нужно, чтобы ты знала, что я сам во всем виноват. Я должен был поговорить с тобой, но я просто… не знаю, мне казалось, что я подведу тебя, если не буду готов.       — Не думаю, что я тоже была готова, — бормочет она. — В таких вещах нет срока. Только мы решаем, что лучше для нас. Не общество, не ожидания семей.       Когда она произносит эти слова, видя выражение его лица, она понимает, что это правда. Что его убеждения о том, чего от него ждут, настолько глубоко укоренились в обществе. Что бы она ни говорила, он всегда будет чувствовать давление своего воспитания.       Сделав глубокий вдох и выпустив его, медленный и дрожащий, она снова встретилась с ним взглядом.       — Наши решения, Драко. Это все, что имеет значение — это все, что меня волновало.       На его лице появляется гримаса.       — Я знаю. Правда. Но я начал думать обо всем этом, и тут открылись шлюзы, и я просто… люди будут мучить тебя всю оставшуюся жизнь, если ты выйдешь за меня замуж.       — Мне все равно, — она покачала головой. — Мерлин, Драко, неужели это все еще волнует тебя?       Он приоткрывает губы.       — Это всегда будет волновать меня.       Взглянув на него, она кладет руку на его предплечье. Ее сердце бешено колотится, отбивая тупой ритм за ушами.       — Меня это не волновало после войны, и уж точно не волнует сейчас, спустя года.       Сейчас, когда она смотрит на него, выплескивая всю глубину его страхов, она понимает, как глубоко он мучился. Но теперь она видит, что это повлияло на него на совершенно другом уровне.       — Мне жаль, — вздыхает она, — что это так сильно на тебя повлияло. Если я не дала тебе почувствовать, что ты можешь поговорить со мной об этом.       — Дело никогда не было в тебе, — его большой палец снова проводит по ее щеке, прежде чем его рука снова скользит к ее кудрям. Его серые глаза раскрыты и честны, в них горит теплый свет от фонаря на крыльце. — Ты никогда не заставляла меня чувствовать себя так.       — Тогда мне жаль, что ты боролся с этим в одиночку.       Он качает головой.       — Мерлин, пожалуйста, не извиняйся. Я должен был поговорить с тобой — рассказать, как мне было страшно, — он прикусил нижнюю губу, брови изогнулись дугой. — Я не такой храбрый, как ты. У меня никогда не было твоей храбрости.       Слезы снова и снова наворачиваются на глаза от этого признания, от уязвимости его лица.       — Я всегда любила тебя таким, какой ты есть, — вздохнула она, — и я думаю, что сказать правду сейчас — это более смело, чем ты думаешь.       — Я так сильно люблю тебя, Гермиона, — говорит он. — И сожалею, что позволил тебе думать иначе.       От правды в его словах, от честности на его лице, ее стены рушатся. Она обхватывает его шею руками, притягивая к себе, греется в его утешительном тепле, когда он принимает ее в свои объятия. Ее сердце стучит ровно, когда она зарывается лицом в его грудь, слезами смачивая его рубашку.       — Мне все равно, поженимся ли мы, — говорит она, приглушая слова, — или будут ли у нас дети. Меня волнует только то, что мы вместе и делаем то, что лучше для нас, — она отступает назад, встречаясь с его глазами. — Хорошо?       Драко смотрит на нее стеклянными глазами, и нежная улыбка кривит его губы.       — Но что, если я захочу подарить тебе весь мир?       Слезы счастья просачиваются из ее глаз, и, фыркнув, она смахивает их.       — Ты был моим миром, Драко.       — Я действительно хочу жениться на тебе, — говорит он тихо и серьезно, — когда мы будем готовы. И однажды, когда мы это решим, я хочу создать с тобой семью.       Ее сердце невыносимо сжимается, когда он это говорит. И вся ее боль, опустошение, недели, когда она спрашивала себя, где они ошиблись, растворяются в чем-то другом. В решении и уроке на будущее.       — Когда мы будем готовы, — с кивком повторяет она. — И не раньше, — вцепившись пальцами в его воротник, она опускает подбородок. — Пообещай мне прямо сейчас, Драко Малфой, что в следующий раз, когда тебя что-то будет беспокоить, ты поговоришь об этом со мной. Я не хочу, чтобы ты боролся в одиночестве, так же как и не хочу остаться без тебя. Но мне нужно знать, что ты не собираешься уходить, когда ситуация становится запутанной. Потому что это то, с чем мы могли бы справиться вместе.       Мягкая улыбка приподнимает один уголок его рта — улыбка, от которой у нее всегда бешено колотится сердце.       — Заставить себя дать тебе время было самым трудным, что я делал в своей жизни. Я обещаю, — его лицо погрустнело, пальцы впились в ее кудри. — Я не должен был уезжать. Я проведу остаток своей жизни, пытаясь доказать, что ты — это все, что имеет для меня значение.       — Хорошо, — вздыхает она, погружаясь в него. Отдаваясь своему горю, своей надежде, что они смогут справиться с этим. Может быть, однажды они станут сильнее.       В его взгляде светится надежда.       — Я так по тебе скучала.       Гермиона даже не может выразить словами, как сильно она по нему скучала. Как будто одна половина ее души была просто вырвана с корнем, оставив пустоту на месте сердца.       Обхватив одной рукой его шею, она тянет его вверх по ступенькам. С трудом сглатывает. Резко вдыхает воздух.       Он смотрит на нее сверху вниз, снова находясь на одном уровне, и целует ее на пороге их дома.       Сначала неуверенно, легко и осторожно. Поцелуй имеет вкус опустошения и слез. Ее слезы смачивают его щеки, и она притягивает его ближе, прижимая его тело к своему. Гермиона целует его снова, глубже, ласкает его языком, а руками зарывается в его волосы.       Он испытывает облегчение. Умиротворение.       Он всегда был ее домом.       И то, как он прикасается к ней, как будто у него больше никогда не будет такой возможности, — это все.       Она тащит его к дому, прижимаясь спиной к синей двери, и с ее губ срывается стон. Его рот проводит по ее шее и ключицам, одна его рука перебирает ее локоны, а другая по-хозяйски обхватывает бедро.       Несмотря на прохладный ночной воздух, она жаждет почувствовать его. Близости, которой ей так не хватало, обещания, что он здесь, что они вместе и что все это было неприятным, но душераздирающим сном.       Драко тянется к ее джемперу, стягивая его одной рукой, и они расстаются лишь на то мгновение, когда он стягивает его через голову.       Ее сердце бешено колотится, облегчение и восторг перерастают в желание. Она скучала по нему во всех смыслах, и она не может отрицать, что хочет этого. Ей нужно почувствовать его внутри себя.       — Драко, — задыхается она, когда его рука находит ее грудь, а пальцы медленно обводят сосок через лифчик.       Она тянется к его поясу, задевая его твердую эрекцию.       Другой рукой он обхватывает ее ягодицы, притягивая к себе.       — Ты нужна мне, — шепчет он ей на ухо, покусывая мочку. — Если ты хочешь этого.       Мерлин, она никогда не хотела ничего большего.       Ее пальцы дрожат, когда она тянется к пуговицам на его рубашке, освобождая их так быстро, как только может. Он стягивает рубашку с плеч, закидывая ее ногу на свое бедро.       — Я хочу этого, — пробормотала она, и стон вырвался наружу, когда он прижимается к ней бедрами. — Я хочу, чтобы ты остался.       Она отпускает застежку его джинсов и тянется в трусы, чтобы обхватить рукой его твердый член, глотая его стон, когда его рот снова встречается с ее. Она снимает с него джинсы, оставляя его в одних трусах на фоне ночного воздуха.       Это никогда не казалось для них проблемой. С той первой ночи она всегда хотела чувствовать его, наслаждаться его прикосновениями. Их согревало тепло любви, всегда влекло их вперед. И сегодня она жаждет этого каждой частичкой своей души.       Остальное они смогут решить завтра. В последующие дни, недели и месяцы. Годы, которые составят остаток их жизни.       Она гладит его член, а он тянется к ее джинсам, стаскивает их с бедер и стягивает трусики в сторону.       — Если мы не зайдем внутрь, — дышит она ему в рот, — то мы трахнемся прямо здесь, на пороге.       Он снова крепко целует ее.       — Мне все равно.       Вводя в нее два пальца, он стонет, и когда она откидывается назад, отталкиваясь от двери, он захватывает ртом ее грудь, всасывая плоть через лифчик.       — Защита накинута? — спрашивает он, проталкивая пальцы в нее сильнее, глубже, загибая их к ее внутренней стенке.       — Да, — говорит она, прижимаясь к нему все сильнее, ее движения становятся все более беспорядочными, а ноги начинают дрожать.       Даже если бы кто-то проходил мимо, он не смог бы ни увидеть, ни услышать сквозь защиту.       Глаза Драко встретились с ее глазами, потемневшими от вожделения, сияющими жаром и многим другим.       — Позволь мне, — шепчет он. — Позволь мне провести всю ночь, показывая тебе, как сильно я тебя люблю. Как сильно я скучаю по тебе.       Его большой палец находит ее клитор, и она с криком освобождается от его слов. Ее голова откидывается назад к двери, когда волны удовольствия проходят через все тело. Прохладный воздух встречает горящую плоть, тяжелый вздох срывается с губ, и она не может заставить его войти в нее достаточно быстро.       — Да, — шепчет она, кивая. — Черт, да.       Располагая его член у своего входа, она стонет, когда он проникает в нее, наполняя восхитительным теплом.       Драко выпускает длинный выдох, его глаза закрываются, когда он погружается в нее, и его зубы касаются ее обнаженного плеча.       — Черт, как же мне этого не хватало.       Долгое мгновение никто из них не двигается, наслаждаясь теснотой, полнотой, тем, что это происходит. Ей все равно, что они на улице, и ее сердце бьется от борьбы жары с холодом.       Она обхватывает ногой его талию, проникая глубже, и прикусывает нижнюю губу.       — Мне нужно, чтобы ты трахнул меня, — она снова прильнула к его губам, — как никогда раньше.       Его глаза вспыхивают, губы кривятся в ухмылке. Он выходит из нее, пока только головка не остается у ее входа, а затем снова возвращается домой. С ее губ срывается яркий крик, желание разгорается еще больше.       Он прикусывает ее сосок, прижимаясь к ее груди, и проводит рукой по ее спине.       — Как пожелаешь.       Она жаждет потерять себя в нем.       Когда он снова отстраняется и входит в нее до упора, прижимая к себе, Гермиона уверена, что видит звезды. Они погружаются в обжигающе горячий ритм, крики срываются с ее губ при каждом движении его бедер.       Ощущения так знакомы — она так хорошо их знает, — и все же в груди у нее все сжимается от непонятного чувства.       Она любила его много лет — с тех пор, как им исполнилось по девятнадцать, — но его потеря поразила ее болью, которую она даже не могла измерить.       Они целуются, блуждая руками, тела прижимаются друг к другу, и дверь дребезжит в своей раме, когда Драко снова и снова входит в нее. Она теряет всякое чувство времени, погружаясь в ощущения, тугие витки наслаждения закручиваются спиралью глубоко в ее сердце.       Находясь на грани всего, ее разум и тело ожили от его прикосновений, и она задыхается:       — Никогда больше не оставляй меня.       — Никогда, — дышит он ей в губы. — Я обещаю.       Слезы наворачиваются на глаза и скатываются по щекам, бушующие в ней эмоции переполняют. Ее нервные окончания живы от жара и удовольствия, и она теряет себя в нем, поднимаясь по спирали.       Драко снова погружается в нее, рот встречает ее губы, пальцы на ее клиторе, и она кончает, выкрикивая его имя. Растворяя страхи, надежды, и она не знает ничего, кроме ощущения его, этого.       Несколько мгновений спустя он со стоном переступает через край, затихая глубоко внутри нее и виском прижимаясь к ее виску. Его кожа влажная и теплая, успокаивающая. Драко обхватывает ее руками. Тяжелый вздох срывается с его губ, и он проводит рукой по ее щеке.       Он медленно отстраняется, опуская ее на ступеньку. Он поправляет на ней лифчик и трусики, накидывает ей на плечи свою рубашку и поправляет свои трусы. Гермиона наблюдает за ним, слезы высыхают на ее щеках, и, наконец, она дарит ему улыбку.       Она уже может сказать, что завтра у нее будет болеть спина, но она полностью предвкушает предстоящую напряженную ночь. Это не первый раз, когда они просыпаются, измотанные прошедшей ночью.       Он глубоко целует ее, обнимая ее лицо.       Когда ее глаза открываются, тело все еще поет от силы оргазма, она обнаруживает, что его внимание полностью приковано к ней.       — Я люблю тебя, Гермиона, — говорит он, проводя большими пальцами по ее глазам. — Я проведу остаток своей жизни, заглаживая свою вину перед тобой, если ты позволишь.       Ее сердце все еще замирает при этой мысли. Что он все еще хочет ее, что, возможно, их отношения еще не до конца разрушены. И что она готова попробовать еще раз, чтобы извлечь из этого урок, а не уйти.       Она думает обо всем, через что они прошли, чтобы оказаться здесь. Обо всем, что однажды может оказаться впереди.       Она думает о Герберте, спящим по ту сторону синей двери, о том, как он будет рад снова увидеть Драко.       Приподнявшись на носочках, она притягивает его к себе в глубоком, затяжном поцелуе, и уже чувствует, как тело снова отвечает ему.       — В конце концов, ты оказался не в том месте, — говорит она ему в губы. — Ты всего лишь вернулся домой.       В его глазах блестят хрупкие нити надежды. Его рот подергивается от намека на теплую улыбку.       Гермиона переплетает его руку со своей, и тянется за ручкой двери.       — Пойдем, — говорит она, сердце гулко бьется в груди. — Пойдем внутрь.