Легенда о луке и арфе

Если б я жила тысячелетия назад, когда деревья были большими, когда боги ходили по земле, и легенды рождались также легко и просто, как навстречу солнцу цветы встают на рассвете – я бы сложила такую. Жил-был стрелок, охотник, лук его не знал промаха. Твердая рука и острый взгляд, чуткий слух были его союзниками. Всегда летела в цель им пущенная стрела. Поражала до миллиметра, хоть метрическая эта система еще не была открыта. Но однажды закончились стрелы в его колчане – растратил все до единой, не запасся вовремя новыми. Охотник коснулся рукой тетивы – и раздался звук, но за ним не последовал свист. Не последовал свист, с каким летит смертоносное жало, не последовал вскрик или взвизг – человека или животного. Только чистый, мощный звук, звон тетивы. А за ним – тишина. Не та, что наступает когда оборвется дыхание и обмякнет тело, более не способное производить никакой шум, а – просто тишина. Вокруг – тишина. Но внутри – внутри продолжал звенеть, надрывно, протяжно, с нежностью и тревогой, будто бы всё еще длился звон, звук. И тогда охотник схватился за лук снова. Мозолистые мощные руки брались за тетиву вновь и вновь, извлекая тревожащий звук, который звоном оглашал пространство и оставался звенеть внутри, даже закончившись снаружи. И после охотник осененный той внезапно вспыхнувшей искрой, что через века назовут озарением и интуицией, взял несколько заготовок для тетивы и натянул их на лук на равномерном расстоянии друг от друга. Ведь если так звенела одна, что будет, когда зазвучат десять? Ведь охотник помнил, что он сам – часть племени, часть целого. Десяток воловьих жил легли на изогнутый лук. Звук от них пошел в десять раз мощнее. И охотник восхитился, но тут же поморщился, потому что стройности и лада в этих звуках не было никакого. Но охотник был терпелив, он привык выжидать, когда настанет подходящий момент отпустить стрелу с тетивы – ведь еще и поэтому он был хорошим стрелком и охотником. И он трогал воловьи жилы так и эдак, много дней и ночей он извлекал из них звуки – корявые, мощные, нежные и визгливые, пока не родилось семь чистых звуков, и тогда охотнику показалось, что спустилось небо с горных вершин и легло на его лук. Семь новорожденных звуков сложились в первую мелодию. Зазвучало всё вокруг: небо и камни, сосны и синее озеро. И отзвук ее звучал и звучал в самом охотнике, даже когда мелодия уже прекратилась, и успокоилось небо, и камни умолкли, и сосны вновь отразились в спокойном озере. Охотник пошел к своему племени, где уже не чаяли его увидеть – ведь он не вернулся с охоты. Он трогал воловьи жилы вновь и вновь, извлекая семь чистых звуков в разном их сочетании. И отзвук их звучал в каждом из членов племени, и его слышали погибшие на охоте и от старости члены племени, и слышали еще не рожденные дети, и даже те, что еще не были зачаты – тоже слышали эту мелодию, даже когда она прекратила звучать. С той поры охотник больше не ходил на охоту. Он нарек свой лук арфой, и мозоли от тетивы на его ладонях сменились порезами от перебирания струн. Я бы сложила легенду о том, как лук превратился в арфу – о лучшей из метаморфоз. Как звон тетивы и предсмертный стон легли в основу вечной мелодии… Но увы, не в легендах, а наяву из арфы делают лук.