искусство

Ну, по крайней, мере в этот раз не Босх. Утешение это так себе, на троечку в голову не лезет ничего другого. В голову вообще ничего позорно не лезет кроме не самых приятных гравюр, к которым Двумордый чуть ли не носом прилип. Пошли в музей, Кацуки. Выставка гравюр Гойя и Рембрандта только на этих выходных. Пожалуйста, мне будет приятно, если ты составишь мне компанию. И он сука повелся! На этот жалобный взгляд потерянного ребенка, который смотрел в душу этими невероятными разными глазами и хлопал цветными ресницами. Кот из «Шрека», ни дать — ни взять! Он повелся, как идиот, хотя знал, что у Половинчатого есть какая-то нездоровая любовь к мозгоебству в искусстве. Да, он не простит ему интерактивную выставку Босха никогда. «Никогда» тут должно быть с большой буквы, потому что если рай и чистилище в «Саду земных наслаждений», казались чем-то не вполне адекватным, то по крайне мере не снился в эпических кошмарах в отличии от ада, являющего собой поистине психоделическое нечто. — Искусство и должно вызывать эмоции, — с загадочной полу-улыбкой изрек тогда Двуликий айсберг, и съездить ему по холеной роже захотелось больше, чем поцеловать. — Искусство — не должно трахать мой мозг без смазки. С этим отлично справляется учеба в UA. Любовь превратила его в идиота, пускающего слюни. Иначе, как вообще объяснить факт того, что он опять попался на эту удочку с музеем? Лучше б это был Сарджент. Кацуки почти готов признать, что питает нежные чувства к неяркой палитре «Портрета мадам Икс». Или Моне. Или Мане… Кто угодно более человечный и понятный, чем… Босх, Гойя, Рембрандт и… — Как? — Чекрыгин, — шепотом осведомляет сосредоточенный Половинчатый, не отводя взгляд от пугающего изображения обнаженной женской фигуры. — Посмотри, какая восхитительная работа с тенью. Изображение углем, действительно тревожные, но передают этот неуловимый образ и состояние художника. Обрати внимание на года, когда была написана гравюра. Если честно, все что испытывает Бакуго смотря на это… недоумение и смутное беспокойство за психическое состояние Тодороки. Может ему жар мозги плавит? * Взгляд задерживается на одной из гравюр. Игра светотени, библейские мотивы, интересная работа штрихов. Кацуки не любитель религиозной тематики и к вере имеет весьма посредственное отношение, но, пожалуй, за сегодня, он видит хоть что-то, что не вызывает у него чувства неприязни, тревоги и скребущих на душе кошек. — Знал, что офорты Рембрандта, тебя заинтересуют, — устраивая острый подбородок на его плече, тихо произносит Двуликий говнюк. Он переплетает свои пальцы с пальцами Бакуго и задумчиво рассматривает «Три креста», которые если верить подписи привезли из Амстердама. Большой палец нежно поглаживает выступающие костяшки и мозоли на ладонях от многочисленного использования причуды. Руки у Шото холеные, ухоженные и мягкие, сколько бы он не жег и сколько бы не использовал ледяную причуду, они все равно нежные, как у девки. И сильные настолько, что могут долгое время удерживать самого Кацуки на весу. Но это лирика. Бакуго беззлобно хмыкает и сжимает чужую руку. — За сегодня Рембрандт это самое адекватное, что я вижу, — теплое дыхание Половинчатого умника остается на щеке. — Не знаю… Ощущение, как будто картина подсвечена изнутри. — Это из-за техники использования штрихов, — задумчиво, но с любовью в голосе неторопливо рассказывает Тодороки. — Этот способ ни до, ни после не использовал больше никто в своих гравюрах. Ощущение светотени создается по большей части из-за интенсивности самих штрихов, но их нерегулярности. Свет в его гравюрах направлен на передачу эмоций. Что-то… начиная от лирических тонов и заканчивая тревожными настроениями, как у Франциско Гойя. Его приятно слушать. Задумчивые, но при этом настолько восхищенные рассуждения. Половинчатый пускается в раздумья о евангельских преданиях и библейских образах отраженных на гравюрах, о том, что тьма тут вовсе не тема и стоит заострить внимание на пятнах света. Самое забавное, что в своих речах он даже капли не тянет на задрота-Деку с его вечным бубнежом. — Спасибо. — Чего нахуй «спасибо»? — хмыкает Кацуки чуть поворачивая голову и встречаясь взглядом с красивыми разноцветными глазами. — Спасибо, что пошел со мной, хотя и не очень разделяешь мою любовь к искусству, — просто, словно это самое очевидное открытие в мире, поясняет Двуликий кусок… кусок влюбленного идиота. И улыбка эта его. Бакуго борется с собой ровно секунду и накрывает эту бестолковую рожу ладонью. — Потеряйся со своими сопливыми признаниями, — скорее для порядка ворчит он. — И я не просто так шляюсь с тобой, я пытаюсь понять, что твориться в этом дурдоме ошибочно названным твоей головой. Шото целует его в ладонь и трется носом. — Это я и ценю, — слова оседают в горячей вспотевшей руке и того гляди взрыва не миновать. — Пойдем на этаж с древней Грецией? Я помню, что тебе нравятся там оружие и скульптуры. Говнюк, думает Бакуго с абсолютно счастливой лыбой щипая этого невыносимого Половинчатого идиота за кончик носа. Запомнил-таки его любимые залы. И все-таки… Бросая прощальный взгляд на офорты Рембрандта, рассуждает Кацуки, это не Босх. Пережить можно.