Лирика

      Ещё до подъёма с постели Захару стало ясно, что только-только наступивший день не обещает ничего хорошего.       Началось всё с Гришки. Безработному тунеядцу-беспредельщику приспичило встать пораньше. Никогда не надо было, мог до обеда тюлениться в кровати, а тут вдруг сделалось надо! Как будто ему, а не Захару к первой паре в институт идти. Жалобно скрипнула, а затем шумно громыхнула старая дверь в их общую комнату, и несколько минут драгоценного сна были беспардонно украдены.       С Гришки началась, и им же и продолжилась череда напастей. Как можно так долго полоскаться в ванной, Захар не имел понятия. Вода утекала вместе со временем на сборы. А ему ещё надо успеть на автобус! Наконец сияющий гладко выбритыми щеками Гришка соизволил освободить уборную, и Захар, стараясь уложиться в минуту, поспешно смыл с лица следы прерванного сна, а со стенок раковины — остатки щетины и подстриженных усов. Не мог брательник другого времени на марафет найти, падла… А он теперь сам побриться не успевает!       За завтраком случилось ужасное. Стараниями Гриши полная пельменей тарелка впечаталась в единственную чистую рубашку.       —Да ты слепошарый что ли?!       —Уймись.       —Я тебя сейчас уйму! Последняя рубашка!..       —Соболезную.       —Себе пособолезнуй! — если у Захара что-то начинало идти не так, он моментально распалялся до крайней стадии бешенства.       —Я по-твоему чё, специально? — ещё сохранявший хладнокровие Гриша потихоньку начинал терять терпение. Тем более, от тарелки пострадала и его одежда.       Он в самом деле не нарочно. Кухня в их квартире была маленькая: и одному-то в ней тесно, а двоим разойтись почти невозможно.       —Вредитель, одно дерьмо от тебя! — Захар бы орал ещё долго, пока не сбросил всю ярость, но из глубины квартиры послышался злой отцовский оклик с требованием заткнуться. Братья унялись; испытывать на себе родительский гнев никто не желал.       В шкафу нашлась футболка. Но она, конечно, ни в какое сравнение не идёт с рубашкой. К рубашке можно надеть галстук, а с галстуком, как известно, сразу начинаешь выглядеть, как большой человек. И пиджак, конечно, с рубашкой и с футболкой — совсем не одно и то же. Рубашка придаёт важный, строгий и собранный вид, а на футболку пиджак напяливают в основном алкоголики и прочие лица социально не одобряемых статусов.       Пока собирался новый прикид, пельмени уже остыли. Покупные, невкусные — от пельменей у них одно название. Если расковырять толстый шмат теста, можно обнаружить следы пресного мяса, по вкусу больше походящего на картон. Руки бы оторвать тем, кто такое дерьмище штампует.       Чай Захар пить не стал и, к своему счастью, успел на автобус, хоть и не на тот, на котором ездил обычно. Людей на этом маршруте всегда много, и в забитый под завязку салон он забрался с горем пополам, кое-как примостившись у двери. На каждой остановке, болтаясь в потоке пассажиров, приходилось вылезать и залезать снова. На каждой, за исключением — конечно же, иначе в этот поганый день быть не могло! — той, на которой ему надо было выходить; на подъезде к институту толпа как назло, сместила его ото входа, и пришлось через весь салон гаркнуть водителю, чтобы выпустил, пока не откатился далеко.       Вот и доброе, мать его, утро. День только начался, а уже охота кого-нибудь убить. Поскорее бы встретиться с Натой. Она одним своим присутствием умеет влиять на его настроение.

***

      У Наты утро было не добрее.       Неприятности начались ещё ночью. Допоздна засидевшись за учебниками, она не заметила, что поставила будильник не на то время. Внутренние биологические часы разбудили её сами, но сильно позже, чем это бы сделал правильно заведённый будильник.       В процессе поспешных сборов она распрощалась с чулками: капрон нахально и дерзко треснул, не выдержав неосторожной встречи с ногтем. Ната ругалась себе под нос.       Учебники и тетради полетели в сумку нестройным бумажным водопадом. Туда же — расчёска, помада и зеркальце, всё, что ей требовалось, чтобы выглядеть хорошо; если сильно повезёт, можно успеть до пар привести себя в порядок в туалете.       На завтрак вместо привычной яичницы пришлось на скорую руку сообразить пару бутербродов. Ната их не любила — уж больно портят фигуру — и обычно не ела даже с утра, когда, согласно статьям из женских журналов, можно есть всё и не опасаться лишних калорий.       Ключи в этот бодро начавшийся день не хотели попадать в замочную скважину и запирать дверь. Но ещё большую подлость сделали туфли.       Туфельки у Наты прелестные, совсем новые. Остроносые лодочки. Невысокий каблучок украшает ногу, придавая ей какую-то непостижимо изящную форму. Захару бы очень понравилось, он её в этих туфлях ещё не видел. Они бы сидели рядышком на какой-нибудь скамеечке, она бы положила одну ногу на другую и слегка бы покачивала, так, чтобы вся данная природой красота была видна. А Захар бы усердно старался смотреть ей в глаза, но всё равно бы косился, посматривал на ноги. Наверное, положил бы руку на её беспардонно торчащую из-под юбки коленку, погладил. Ему вся Ната целиком нравилась, но ноги её он любил по-особенному, трепетно.       Обновку следовало надеть с чулками, а поскольку они у Наты перевелись, голую кожу стало неприятно натирать. И это ещё пол беды: на самом подходе (точнее, подбеге) к остановке, под левой ногой предательски хрустнуло. Ничего серьёзного: каблук просто сместился из-за ненадёжно прибитого гвоздика, но до чего же жалко новую вещь!.. А ещё время, время!       Босоножки, смена туфлям, хоть и не менее красивые и любимые, а главное — удобные и проверенные временем, радости не доставили. Не такие изящные, открытые, множество раз надёванные, из-за них настроение упало ниже плинтуса. Во-первых, сегодня обещали дождь, да и сейчас остатки вчерашней непогоды давали о себе знать лужами на тротуаре. Во-вторых, она страшно опаздывала на пару, а первое в этот день занятие у них вёл ужасно неприятный препод, в добровольно-принудительном порядке приглашавший опоздунов к доске. В-третьих, Захар её в этих босоножках уже видел!       Ну и конечно по дороге в институт в трамвае ей отдавили ногу.       Ната заглянула в приоткрытую дверь кабинета, поискала глазами и, осмелившись просунула голову внутрь.       —Эй? Он на месте? — громким шёпотом спросила она у одногруппников, удостоверившись, что препода в поле зрения нет.       —На месте, на месте, — ответил ей интеллигентный преподский голос откуда-то с парты у окна. Вот же чёрт! Затерялся среди группы, не видно его даже. На медицинском факультете все ходят в белых халатах, и не поймёшь, кто есть кто.       —Извините, — пробормотала Ната, бочком вползая в кабинет.       Ответа у доски она не избежала. И всё равно, что пол ночи учила — внятно ответить смогла только на последний, самый лёгкий вопрос, знакомый ещё со школьного курса органической химии, который препод ей учтиво задал из нежелания завалить совсем. С тройкой, больной ногой, без настроения, ненакрашенная и непричёсанная — каким посмешищем, наверное, выглядела перед группой! — Ната села за парту и принялась ждать окончания занятия.       В туалет, который в любом учебном заведении редко использовался по назначению, под завязку набились клуши, не успевшие справиться с домашкой, и особо борзые девицы, бесцеремонно смолившие на всю кафельную комнату. В уборную Ната как вошла, так и вышла; приводила себя в порядок в коридоре на лавочке. Аккуратно расчесала волосы, прядка к прядке, чтобы лежали красиво; приготовилась накрасить губы… И тут произошёл кошмар.       Впервые в жизни Ната была всерьёз готова убить человека. Какая-то неуклюжая овца, что задела её ладонь своей сумкой, вяло лепетала извинения, собираясь поднять с пола упавшую помаду и осколки, но Ната крикнула на неё так, что девка моментально испарилась. Ну какая же тварь! По коридору бульдозер проехать может, а этой дуре приспичило идти именно по этой стороне, мимо Наты, и двинуть своей дешёвой сраной авоськой ей по руке.       Обидно, что вместе с не пережившим падение зеркальцем на пол полетела и помада. Ната с досадой глянула на оставшееся на юбке красное пятно. Но зеркальце было жалко сильнее всего — оно было компактное и удобное, а ещё его подарил Захар. Хотя нет, сильнее, чем зеркало, было жалко себя. Как по-гадски начался день! В носу засвербило. Ната несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, накатившие слёзы не достали до ресниц. Она подняла опустевшую раму бывшего зеркальца и спрятала в сумку.       Следующей по расписанию стояла лекция, а это означало, что можно отдохнуть мозгами, хотя делать этого, конечно, не следовало. Вместе с конспектами на столе оказался блокнот — с утра, по-видимому, полетел в сумку с остальным добром.       Это был обычный блокнот для личных записей, не тетрадка. Открылся он на странице, на которой они с Захаром писали вместе. Ната улыбнулась, вспомнив тот день: он тогда пришёл к ней в гости, они долго и упоительно целовались, пока с работы раньше обычного не вернулась мать. Присутствие мальчиков в доме воспрещалось — "отучись сначала, а потом гуляй с кем хочешь и сколько хочешь", даром что "гуляния" не помешали ни закончить школу, ни поступить в институт. И чтобы не выдать себя, вместо разговоров они писали в блокнот.       "Мать в кухню выйдет, я её там задержу, и ты уйдёшь"       "А дверь?"       "Открою тебе. Тихонечко выходи, а то услышит"       "Как миледи будет угодно!"       Вместо слов дальше были нацарапаны улыбающиеся рожицы и сердечки.       "А что скажут твои родители, когда я на тебе женюсь?"       "Женись сначала"       "За этим не постоит!"       "Ну-ну"       "Так что скажут-то?"       "Мне всё равно"       "А им?"       "Не знаю"       Если подумать, ей никто кроме Захара в жизни и не нужен. Ната людей не очень любила, в основном из-за их избыточности. Не таким уж большим и густонаселённым был их город, но ей он всё равно казался тесным; не развернуться, не вдохнуть: везде люди. И все неприятности происходят из-за людей: преподы задают море домашки, от которой пухнет голова, а потом мучают у доски на виду у всей группы, сапожники (туфельники?) не могут нормально вбить маленький гвоздик, пассажиры в транспорте отдавливают ноги, наглые девки оккупируют туалеты, а особо одарённые портят чужое имущество. Родители не разрешают водить домой мальчиков.       Без Захара она, на самом деле, тоже способна прожить, но с ним будет не так скучно и безрадостно. Он хороший. Он очень хороший. Она бы ужасно хотела его увидеть прямо сейчас. Дожить остаток учебного дня, а наградой ей — им двоим — станет долгожданная встреча. Только не случилось бы ещё какой-нибудь гадости…

***

      Стоило в перерыве выйти за сигаретами, как Захара настигла очередная неприятность — какой-то не соизволивший сбросить скорость мудила на "Жигулях" обрызгал его из лужи. День неуклонно катился в причинное место. Никогда Захар не испытывал тяги к спиртному, жизнь с отцом-алкоголиком напрочь отбила желание вставать на эту дорожку, но сейчас крепко подумывал о том, чтобы закатиться в ближайшую рюмочную. Возможно, устроить скандал или драку, хотя для драки ему никогда никакое горячительное не требовалось. Но это всё лишь в случае, если Ната не придёт.       У Наты в этот день было на одну пару больше, чем у него. Захар ожидал её на лавочке перед входом в здание медицинского факультета и хмуро поглядывал на небо. Небо хмурилось в ответ кустистыми бровями туч. Дождь этот день вряд ли испортит, до него уже постарались.       Человечество в большинстве своём всё-таки то ещё говно. Захар собрал бы, наверное, целый стадион, нет — город людей, которые лично ему не нравятся, начиная от Гришки и отца, заканчивая оборзевшим водителем "Жигулей". И сделал бы с ними что-нибудь ужасное. Он сам ничем не лучше других, но, раз нашлась хотя бы одна, для которой он дорог, значит, и не хуже. Была б его воля, Захар бы всех людей в мире убрал, оставил бы только себя с Натой. Ему больше никто не нужен. Вообще.       У него никогда в жизни не будет друзей — это Захар уже давно понял. Он пытался, честно пытался завести себе хотя бы приятелей, сначала в школе, потом в институте, но каждый раз выходила какая-то лажа. Что-то в людях его отталкивало, как и людей в нём; должно быть дурной характер, некомпанейский. Он не мог сносить одиночество, но и в общество никак не вписывался. Хотя советское воспитание настоятельно требовало вписываться.       Да и к чёрту этих друзей, это общество, эти советские устои! Они ему как пятое, шестое и седьмое колесо. В какое сравнение вообще они идут с Натой? Ната, она… Она особенная. Вообще не такая, как все. Никто этого не понимал, вроде девушка и девушка, а Захар понимал. Он способен назвать миллион разных причин, за что её можно полюбить, и не повториться.       Здание медфака то и дело выплёвывало из себя людей. Захар дёргался от каждого хлопка двери и с досадой и злобой отворачивался, когда убеждался, что подруги ещё нет. Вот чего он злится? Люди просто идут по своим делам, а он уже готов размазать их тонким слоем по асфальту лишь за то, что они — не Ната.       Он, наверное, псих.       Захар в нетерпении дёргал ногой. Брюки теперь грязные, и кеды тоже. Лицо от щетины зудит. Ему и самому неприятно, а вот если Ната его поцеловать захочет, ей же колоться будет! И вообще всё не слава богу.       Дверь хлопнула в последний раз, и больше терпеть не пришлось. С крыльца ему навстречу спускалась она — красивая, ненаглядная, долгожданная. Захар вскочил с места с едва ли не вприпрыжку поспешил к своему счастью.       —Наконец-то! — воскликнула Ната, врезавшаяся в его распахнутые объятья, —Я так соскучилась!..       —И я.       С превеликим удовольствием она изменила своей привычке не целоваться на людях и несколько раз впечаталась губами в щёку Захара. Тот блаженно улыбался.       —День такой дурацкий. Всё случаются и случаются какие-то беды! Я думала, я с ума сойду или кого-нибудь убью.       —То же самое, солнышко, то же самое.       Они не виделись всего-навсего со вчерашнего вечера, но валившиеся одна за одной проблемы растянули ощущение разлуки и ожидания до размеров чёрной дыры. Зато каким блаженным оказался миг свидания!       Ещё долго Захар с Натой стояли посреди двора институтского кампуса, не разъединяя объятий и не открывая глаз, то и дело соприкасаясь губами. Времени было часа три, но день уже кончился. Плохой день кончился. Дальше всё будет хорошо и только хорошо. Моменты, в которые они вместе, не могут быть плохими.