Убери руки

— Убери руку, — вкрадчиво шепчет а-Сюй, опаляя горячим дыханием ухо. Голос у него тихий, бархатный. Вэнь Кэсин послушно отдергивает ладонь. Вино льется ему в рот из кувшинчика, а-Сюй словно нарочно дергает рукой, и тонкая струйка меняет траекторию, бьется о нижнюю губу, стекает по подбородку, по шее, скатывается по груди. — Айя! — говорит а-Сюй. — Какой ты неуклюжий, лао Вэнь! Из-за тебя я тебя испачкал! Он сидит на коленях Вэнь Кэсина и поит его вином. Вечер, свечи тускло горят, и на них из одежды — штаны да нижняя рубаха. А-Сюй сцеловывает винную дорожку, собирает губами и языком остатки, легко-легко. Вэнь Кэсину хочется больше прикосновений. Ощущений. Ему всегда мало. — Убери руку, —- снова говорит а-Сюй этим низким голосом, от которого узел в животе Вэнь Кэсина затягивается сильнее. Он отдергивает руку, которой едва коснулся спины а-Сюя, и в награду язык широко проходится по горлу. — Хорошее вино, — выносит свой вердикт а-Сюй, оторвавшись от Вэнь Кэсина, садится прямо и делает несколько глотков. Вэнь Кэсин не может ничего, кроме как тяжело дышать и смотреть, как двигается кадык под кожей этой длинной белой шеи. Это игра на выдержку, и Вэнь Кэсин всегда, всегда в ней проигрывает. А-Сюй набирает вина в рот, наклоняется ближе. Вэнь Кэсин послушно раскрывает губы и чувствует вино, и язык, и губы а-Сюя на своих губах. Это так хорошо, что хочется стонать. Он только зажмуривается на мгновение от переизбытка всего. — Убери руку, — шепчет а-Сюй, когда пальцы Вэнь Кэсина почти сжимают его ягодицу. Он притирается ближе, и Вэнь Кэсин чувствует его возбуждение, и знает, что а-Сюй чувствует тоже. Глаза у него темные, темные как болото, как бездна, и Вэнь Кэсин тонет, и тонет, и не желает спасения. Он всегда, всегда проигрывает в эту игру. И не хочет побеждать. Поэтому сграбастывает наконец своего а-Сюя в несдержанные, грубые почти объятия, валит на спину и прикасается наконец так, как хочется — везде, всюду, губами, руками и всем собой.