Простые чувства

Над притихшим осенним болотцем вдруг послышалось журчание улетающих журавлей. Некрас встал, разогнул усталую спину и с тоской посмотрел на птиц. Грустят ли они от того, что покидают на зиму родные края, или же это люди выслушали себе печаль в их голосах? Кто знает. Но ему хорошо было воображать, будто он понимает журавлей, и они понимают, разделяют его чувства. Чуть больше трех месяцев миновало с тех пор, как ушел он из любимого родного дома. Сам, по своей воле, по велению сердца оставил мирное бортничество, маму с папой, брата с сестрой и подался в подпольный боевой отряд. Хотел помогать крепостным людям, которым повезло в жизни меньше, чем ему, вольному. За все три месяца ни разу о своем решении не пожалел, но нет-нет, а тосковал как вон те журавли. Скучал по своей семье, очень. Сегодня возвращался в лагерь с задания да завернул на знакомое болотце, набрать клюквы. Вспомнил пирог мамин, капусточку квашеную с ягодами, а в хорошие дни и мясо с вареньем. Нынче ягод было не шибко много, но хотя бы на капусту хватит наверняка. Журавли улетели, он вновь присел на корточки. Темная ягода задумчиво поблескивала на белесой подушечке мха. Брусника, тоже вроде бы красная, вела себя иначе. Нарядная, яркая, как бусы на ярмарке, она веселила сердце. А малина словно бы побороться вызывала, мол, вот она я, душистая, солнечная, а ну попробуй возьми да шкуру не обдери! Земляника наоборот, алела первой летней радостью на склонах или на опушках, только нагнуться не поленись — и вся твоя. Уважал Некрас всякую лесную ягоду, с братом и сестрой наперегонки собирать — милое ж было дело. Но душа у него лежала к поздней, неброской клюкве, да и ко всей ясной простоте осени. Далеко в лесу протяжно протрубил олень. Некрас собрал последние несколько ягод и побрел к своей лошадке, а с ней до дома. До нового дома. Уже привык, обжился, подружился с товарищами… А все же даже их золотые руки не сделают маминого пирога. Впрочем, в лагере тоску его сдуло ровно ветром осеннюю паутинку. — Ого чего ты набрал! — широко улыбнулся ему Вторак. — Это кудой? — Сюдой, — Некрас кивнул на капусту, которую как раз рубил его друг. — Пустишь мою клюкву к своей капусте? За спиной у него заржали. И оборачиваться не было нужды, чтобы понять: два дружка-пересмешника, Лешек с Вилли. — Вы чего, парни? — удивился Вторак. — Да ты нас что, первый год знаешь? — ответил Вилли. — Нам же только палец покажи! — Ага, особенно палец двусмысленный, — ехидно буркнул себе под нос Лешек. Добавил чуть погромче: — Ну правда, не обращай на нас внимания, просто забавно показалось. Клюква такая: эй, кума-капуста, пустишь меня переночевать? А та ей: э, нет, кума-ягодка, пиздуй обратно к себе на болото, у тебя там просторно, а у меня в кадушке, вон, теснота! Вторак неуверенно рассмеялся. Некрас подумал о том, что за три месяца он, конечно, крепко прикипел душой к товарищам, но вот этих двоих сейчас с удовольствием утопил бы в том болотце. Потому что… Лешек вроде бы и вывернулся, но ведь обронил же, язва, про двусмысленность! А Некрас и сам не понял, как так случайная шутка вышла похожей на загадки в день сватовства. Он ведь не нарочно! Но едва не выдал свои ой какие далекие от простоты переживания. В семье многое ему казалось простым и ясным, как этот тихий день, как едва занимающийся дождик. Мама и папа любили друг друга, брат полюбил достойную девушку, хотя и неудачно, сестренка полюбила и недавно совсем вышла замуж. Сам Некрас ни разу ничего подобного тогда, дома, не чувствовал, но слышал и от брата, и от приятелей, и от отца туманно и под хмельком, как женская стать кружит голову посильнее лучшей медовухи. Здесь же, в новом доме, он узнал, что бывает иначе. Что сам командир их отряда живет с мужчиной, что никто их не осуждает. И что мужская красота тоже дурманит так, как даже самому удачному отцовскому меду не под силу. Когда Некрас впервые это почувствовал, перепугался не на шутку, тем более красивых парней у них в лагере было… Да все были красивыми. Теперь же тот страх виделся ему сущим пустяком, потому что однажды он понял: волнуют его, до холодного пота, до дрожи, до стыдной тяжести в штанах лишь вот эти ловкие, жилистые, длинные руки, что рубили сейчас капусту. — Эй, Некрас, ты спал вообще, пока на задание ездил? — Лешек приобнял его за плечо и поволок за собой. — Не боись, никто твою клюкву на болото не снесет, пока ты подрыхнешь. — Спасибо за заботу, да я уж как-нибудь сам разберусь, — выцедил Некрас, когда его оставили в покое уже далеко от Вторака. — С ним тоже сам разберешься? — наглую улыбку друга захотелось не по уставу стереть кулаком. — Чего?! — Ой, бля, ну сама ж невинность! — Лешек закатил глаза. — Ты так и будешь по нему сохнуть, пока у тебя надъяичная поросль не усохнет, или напоешь чего посерьезнее баллады про клюкву с капустой? Некрас с детства привык быть вежливым. Его так воспитали, на совесть воспитали: бранных слов без веских причин не употреблять, кулаками зря не махать, и все прочее. Но Лешек… — Хули ты ко мне лезешь? Твое какое собачье дело? Лешек вдруг перестал улыбаться. — Вторак — мой старый друг. Он хороший человек, по-настоящему хороший. Он был одним из немногих в деревне, кто от нас с Вилли, сирот, псов шелудивых, носа не воротил. Так что Вторак — очень даже мое собачье дело. Некрас опустил голову. Прощения просить за грубые слова не хотелось, ярость все еще гуляла где-то у него в груди. Но и правым он себя больше не чувствовал. — Непросто это, — вздохнул он. — А чё тут сложного?! — ахнул Лешек. — Тебе от него что надо? В который раз уже Некрас задумывался над этим вопросом. Ну, как задумывался… Прежде начинал только да сбегал. Беда была в том, что бегать с каждым разом выходило все тяжелее. Вторак отличался от других товарищей. Оно само собой, даже две ягоды друг от друга отличаются, что про людей говорить. Но Вторак отличался для него, Некраса. Красота его была неброской, неяркой. Пожалуй, яснее всего она проявлялась в работе: нарубить ли дров, подоить ли коз, замесить ли тесто — все это удавалось Втораку, который из сутулого, стеснительного, вечно взъерошенного парня превращался в сильного, уверенного мужчину. Некрас мало видел его в драке, ни разу — в настоящем бою, но догадывался, что и там его скромный друг превратился бы в богатыря. Однако к этой странной, манящей красоте тела добавлялась удивительная красота души. Дома, в лагере, Вторак был добрым, внимательным и совсем незлобивым человеком. Казалось, он не мог ни гневаться, ни обижаться, ни раздражаться. А если судить по тому, с какой нежностью он рассказывал о своей семье, в деревне было то же самое. Но из этой своей любимой семьи он ушел не абы куда — в подполье, в боевой отряд. Значит, сердце его знало и гнев, и боль, и ненависть. Просто по мелочам не разменивалось. Некрас не мог себе представить, чтобы Вторак наорал на кого-то из товарищей так, как он сам вот только что — на Лешека. Чистым он был. Очень чистым. В лесах неподалеку от отчего дома Некраса притаилось тихое озеро. Берега его поросли черникой, клюквой и багульником, и среди всей этой яркой зелени и без того темная вода виделась почти черной. Те немногие, кто знал это место, обходили его стороной. Дурной славы вроде нечисти или утопцев за ним не тянулось, но людей тревожило это безмолвие, эта черная неподвижная гладь. Некрас раньше дивился: что в озере страшного? Чистое, прохладное, вода вкусная, и ягоды особенно сладкие. А багульник — что багульник? Не тронь его, и он тебя не обидит, еще и запахом свежим одарит. Зато теперь-то Некрас те страхи очень даже понимал. Вторак внешне ничем не напоминал то озеро: светлые волосы его, серые глаза, открытая улыбка — все было как на ладони, простым и ясным. И чистым, как черная озерная вода. И таким же — пугающим. Пугающим, потому что… «Тебе что от него надо?» — спросил Лешек. И Некрас ответил, с ужасом понимая, что тонет: — Всё. — Всё не выйдет, командир от дежурств откосить ему не даст. А так… — Лешек осклабился и махнул рукой, забирай, мол. И оставил наконец Некраса одного. Забирай. Можно подумать, это так просто! Как будто Вторак отвечает ему взаимностью! К вечеру ленивую морось сменил промозглый, хлесткий дождь. После ужина все, кто имелся в лагере, разбрелись по своим землянкам, не желая мокнуть ради несрочных дел или же пустой болтовни. Некрас натянул телогрейку, подарок сестры, и взялся латать матрасы тех товарищей, которые сегодня в землянке отсутствовали. А поскольку это были все, кроме Вторака, то Некрас размышлял о том, что стоило, пожалуй, по-настоящему утонуть в черном озере. — Зябко сегодня, — сказал Вторак. — На вот, погрейся, — и он поставил перед другом кружку с душистым взваром. — Спасибо, — Некрас глянул сквозь пар в темную глубину и подумал, что утонуть никогда не поздно. — Хотя, если уж честно, я бы хотел согреться по-другому. — Как? — в теплом голосе слышалась искренняя забота. — Рядом… — Некрас опустил голову и едва не зажмурил глаза. — Рядом с тобой. В землянке стало невыносимо тихо, даже шелест дождя снаружи и треск дров в очаге не спасали от этой не по-осеннему оглушающей тишины. — Прости, — Вторак вдруг будто бы охрип. — Прости, я, может, плохо понял… Некрас резко вскинул голову, холодея от страха, и глянул прямо в ясные серые глаза: — Я хотел бы согреться рядом с тобой, да боюсь, что ты этого не захочешь. — Почему? — Потому что… — Некрас не выдержал, опять отвел взгляд и сцепил пальцы, — потому что рядом… без одежды… как мужчина с женщиной. Грохнула лавка. Боком он почувствовал чужое тепло. — Правда? Можно? — Нужно. Объятия друга оказались не похожими ни на холод черного озера, ни на жар медовухи. Все было просто. Очень-очень просто. Сильные, невозможно красивые руки обняли Некраса, большие ладони осторожно, мягко накрыли его собственные сжатые до боли пальцы. — Так? — взволнованно прошептал Вторак. — Почти, — Некрас откинулся на его плечо. — Мы оба в одежде. Вторак вздохнул, обнял его чуть крепче, но все так же бережно. — Ты прости меня. Я что-то стесняюсь. Олух. Олух и остолоп. Некрас и прежде не считал свой способ рассказать о чувствах шибко удачным, а теперь и вовсе обзывал себя мысленно последними словами. Ведь его друг в повседневной жизни, не в боевых делах, был очень робким, застенчивым. С ним иначе следовало… Как там говорят? Позвать к реке при луне, почитать стихи какие, в щеку поцеловать. Ладно, Вторак не очень-то жаловал ночные дежурства, в сон его клонило, так что луна отпадала. Зато оставались поздние осенние рассветы с туманами, плеском рыбы, плывущей по течению жухлой листвой, прощальными криками перелетных птиц. Эх, а он… — Нет. Это ты меня прости, — Некрас развернулся в объятиях Вторака, но глаз на него поднять не смел. Глядел в основание сильной, что дерево, шеи, смотрел на веревочку, убегавшую под рубаху — на ней висел материн оберег. — Прости, это было слишком. Понимаешь, я так давно хотел, но не решался… И вот не знаю, как сказать, что сделать. Что правильно, а что плохо. Вторак опять вздохнул. Устав отряда не запрещал вздыхать так, чтобы невольно тревожить дыханием кожу и посылать по ней толпы мурашек. — И я не знаю, — кажется, с улыбкой ответил он. — Ты скажи, коли что не так, — и его губы тронули щеку Некраса легко, почти по-дружески. И все же это не было больше обычной дружбой или только зовом голодного тела. В груди будто заиграл теплый щекотный ветерок, и Некрас назвал то чувство, которое мнилось совсем недавно жутко сложным. Назвал вслух: — Я ведь люблю тебя, — и наконец поцеловал Вторака в основание шеи. Мышцы под его губами дрогнули, и он невольно приоткрыл рот, и тронул языком гладкую кожу. Ошалел. Еще раз лизнул, и еще, и снова… — … пожалуйста, — едва расслышал он сквозь гул в ушах. — Что-что? — Пожалуйста, можно… ну… в губы? — Сколько захочешь. Кажется, робели оба. Коснулись друг друга едва-едва — крыло бабочки, бузинный цвет на губах. А потом вдруг чужой рот стал слаще воды озерной погибельной. Хотя отчего же чужой? — Хорошо тебе? — шепнул Некрас. — А так? — и поцеловал наконец-то так манившие его руки. Большие, с широкими запястьями и выпуклыми венами, что коряги, они были и загрубевшими, и нежными. Вторак тихо, явно сдерживаясь, застонал. Пожалуй, это походило на знак, что с одеждой пора бы уже разобраться. — Погоди, — попросил Вторак. Его голос прозвучал непривычно важно, настойчиво, и Некрас невольно обнаружил в себе смелость взглянуть прямо в серые, цвета осеннего неба, глаза. Вторак смотрел на его проникновенно и несчастно. — Послушай меня, хорошо? Ведь как у нас в деревне по-божески и по совести заведено. Если уж в постель кого зовешь, так прежде того позови в храм, приведи в семью, пообещай быть вместе и в горе, и в радости. Вон, Лешек с Вилли ржут над этим порядком, ну, их дело. А я не смеюсь. Мне по совести, по сердцу надо. Да вот… В храм я тебя не поведу, и семье ведь ничего не скажешь. Тоскливо мне, что с родными тебя не познакомить, ну что уж? Зато в горе и в радости пообещать могу. Любить тебя до самой смерти обещаю. Примешь ли? Некрас сглотнул. В горле подозрительно защипало. Вот в этом весь его — да, его! — Вторак. Кого другого неверующий Некрас не принял бы всерьез, но его любимый от сердца говорил и не столько про богов и традиции, сколько про глубину своих чувств и привычку к семье. — Приму. И я тебе обещаю. А ты погоди печалиться. То есть как… Понимаю, семье рассказать хочется, да они не примут. Но разве у нас одна семья? Ребята наши, командир наш, батя. Уж они-то за нас порадуются! — И то правда, — довольно улыбнулся Вторак. — И еще — будет храм. Не твой, конечно, куда деваться. Я тебя в свой отведу на рассвете. А пока повременим со всем, да? Так они и уснули. Лежали рядом, на одной постели, обнимались, целовались, пробовали смущенно ласковые слова — и задремали. Невинными. Оба ранние птахи, подхватились они до зари. Некрас выбрал лучшие свечи из тех, какие привез из отчего дома, взял воды, туесок, без которого не ходил в лес, и позвал за собой Вторака. Уже на подходе к реке, когда начало светать, он присмотрелся к любимому и улыбнулся. Вторак тоже заметил. Засмеялся: — Вот ведь принарядились мы! Они оба могли себе позволить изредка щеголять в праздничных, расшитых родными руками рубахах. Речка куталась в густой туман. Ольхи роняли в воду рыжевато-желтые листья, и несколько веток были уже почти голыми, в бусинах черных шишечек. Безмолвно покачивался у воды рогоз, в котором еще недавно шуршали утки. Первые лучи солнца подсвечивали желтые и ало-розовые деревья на другом берегу. Плюхнула одинокая рыбешка. Некрас помучился, зажигая на сыром воздухе свечи, одну из них передал Втораку. Заговорил сквозь нежданно громкий стук собственного сердца. — Ты про храм вечером говорил. Моя семья, ты знаешь, богов огненной веры не признает. Болтают, мол, дикие мы, бортники, ну, пускай так. Вроде прадед мой и дед лесных духов уважали и даже боялись всерьез. Папа и мама мои… Не знаю. Приучили нас оставлять угощение лешему, болотнику, рассказывали, что надобно беречься бродячих огней на болотах и не гневить лес дурными поступками. Верят ли они в духов? Я не верю, да разве деревья или топи стали для меня менее важными? Не такими красивыми? Вот ты для меня на дерево похож, — Некрас почувствовал, что краснеет. — Под каким от ненастья укрыться можно. — А ты для меня — на зверя дикого, — Вторак протянул ему руку. — Подходи, укрою. Они шагнули навстречу друг другу, взялись за руки. Свечи едва не погасли от этого движения, но потом разгорелись вновь. Некрас обвел взглядом ольхи, реку, светлеющее небо. — Вот мой храм. И здесь я тебе обещаю… Подскажи, как в твоем храме говорят? Они сказали вместе: — Любить тебя в горе и в радости, в здравии и в болезни, в бедности и в достатке, в удаче и в несчастье до тех пор, пока смерть не разлучит нас. Поцеловались, погасили свечи и спустились к воде, чтобы в обнимку любоваться рассветом. Вторак признался: — Знаешь, я ведь раньше не любил осень. Вроде и урожай, и цвета какие, и зимний отдых скоро, а мне тоскливо было отчего-то. — А теперь? — Теперь люблю. Это же твой храм, и нет его краше. Некрас покрепче обхватил руками любимого, спрятал чуть озябший нос в теплую ямку за его ухом. И подумал о том, что в лепешку расшибется, но объяснит хотя бы своим родным, что и такая любовь бывает. Знают же они, вопреки всем россказням и суевериям, что в черном озере вода самая чистая.