Когда ты проснёшься

      Самой тяжелой была первая ночь после того, что случилось. Долгая и мучительная ночь. Казалось, что она никогда не закончится, и Леви навсегда окажется заперт в этой комнате с Эрвином, бредящим и сгорающим на глазах от высокой температуры.       Эрвин раскатывал головой по влажной подушке, не находя себе места, и глаза приоткрывал, только когда тень Леви нависала над ним и заслоняла желтый свет керосиновой лампы.       Леви не пытался объяснять ему, что случилось. Он молча суетился у его кровати и обтирал его тело мокрыми полотенцами. И старался не обращать внимания на забинтованный обрубок у крепкого плеча.       — Леви, — Эрвин жмурился, когда на лицо снова падал тусклый свет, и на лбу выступали капельки пота. Леви терпеливо протирал его лоб снова и снова, и тёплая вода неспешно стекала по лицу Эрвина от переносицы вниз по щекам, как слёзы, и он все пытался открыть свои уставшие глаза с тяжёлыми, напитанными влагой ресницами.       — Кисть так ломит, — простонал Эрвин сквозь зубы, пошевелил перевязанным плечом, и Леви бросил тревожный взгляд в сторону отсутствующей, фантомной руки, и сделал глубокий, терпеливый вдох. Эрвин ещё не знал.       Леви видел, как он стискивал зубы и как его лицо краснело, и в этот момент он ненавидел весь мир за то, что не мог облегчить его боль.       — Выпей воды, — Леви поднёс стакан к чужому подбородку, заботливо подкладывая ладонь под голову, но Эрвин отрицательно промычал.       — Я не хочу воды. Почему ты здесь? — Эрвин нахмурился, сконцентрировав всё внимание на беспокойных руках Леви, которые подтягивали простынь на его ослабевшую грудь.       — Ханджи сказала, что за тобой нужен присмотр, — терпеливо отвечал Леви, чтобы Эрвин не тревожился по пустякам.       Лицо командора сильно истаяло: нос — одна острая горбинка, холеные щеки впали, щетина заблестела на парафиновой коже. Леви душил в себе эти неуместные сантименты и жалость, которые Эрвин бы точно не потерпел.       — Я и поверить не мог, что когда-нибудь своими глазами увижу, как мы уничтожим последнего титана, — Эрвин вздохнул полегче, как-то даже воодушевлённо.       Леви присел на край кровати тихо, незаметно, как незваный слушатель. Только смотрел сбоку на осунувшийся профиль.       — Мы так долго к этому шли, — перед Эрвином не было ничего, но он как будто смотрел в упор на какую-то невидимую картину, которая притянула всё его внимание, и он рассматривал её безрадостно, померкшим взглядом. Леви знал, кого он видел. — Какой ценой?       Молча смотрел в его глаза своими — беспокойными, выжидающими. Перебить не посмел бы.       — Это какое-то наваждение, — констатировал он нерешительно и закрыл глаза. Но они все ещё гуляли под веками. — Я отказался от всего, что бы могло сделать меня счастливым. И это было не зря. У меня не было семьи, и у меня не было дома.       Леви содрогнулся и моргнул дважды.       — Как же дальше?       Леви молчал. За ходом мыслей Эрвина уследить не смог. Это было бесполезно.       — Как мы будем дальше? У нас ведь будет новая жизнь, — из уст Эрвина, больных, это больше не звучало воодушевляюще. Он понятия не имел, как жить, когда не надо бороться, как жить за разрушенными стенами, за которыми не будет гигантских пастей, а в руке — острого оружия.       — Ты больше не возьмёшь в руки клинок. Ты счастлив?       — Ты бредишь.       Но Эрвин не услышал бы эти слова, вот как тихо сказал Леви, вот насколько он боялся увидеть разочарованный, смятенный взгляд. Эрвин бы не поверил.       Взяв себя в руки, Леви осмелился слушать дальше.       — Я счастлив. Но мое счастье эгоистично. Я рад, что я больше не увижу ранней, жестокой смерти наших товарищей, но… Я никогда не освобожусь от чувства вины, что не смог уберечь их. Я буду нести этот крест до конца жизни, — Эрвин вздохнул смиренно, и его лицо расслабилось.       Леви никогда не слышал от него ничего подобного, а это было похоже на исповедь, пусть произнесённую в бреду, пусть вызванную иллюзорной победой. Для Леви услышать это было честью, и он почувствовал, что в этот момент больше всего на свете Эрвину нужна была поддержка.       — Ты сделал всё, что было в твоих силах, и я уверен, что они не винят тебя, — Леви был немногословен, но даже это короткое предложение будто пробудило Эрвина и заставило его посмотреть на капрала. — Я всегда буду на твоей стороне.       Леви положил ладонь на чужое горячее плечо. Эрвин был таким же человеком, как и все остальные, смертным, из крови и плоти, нуждающимся в поддержке, любви и заботе.       — Спасибо, Леви. Я ценю тебя, и у меня нет более близкого человека. И никогда не было, — Эрвин согнул здоровую руку в локте, чтобы накрыть ладонью ладонь Леви и сжать ее, и казалось, что он направил на это все свои силы. — Я не знаю, как я буду жить в этой новой реальности, но я очень хотел бы, чтобы ты был со мной в этой новой для всех жизни.       Леви не мог вот так просто выложить ему: «Эрвин, тебе ампутировали руку. Её откусил титан. В этот раз мы не победили, но сделали большой шаг». Ему так хотелось оставить Эрвина в неведении хоть ненадолго, пока его разум рисует прекрасные картины нового будущего, которое ждёт их всех.       Эрвин не успеет соскучиться, как его безжалостно вернут в реальность. В ту реальность, где жизнь протекает в каждодневном страхе, где титаны пожирают людей и где от решений Эрвина Смита зависит судьба всего человечества. Это утро, когда он проснётся окрепшим и здоровым, обязательно наступит, и на его крепкие плечи снова ляжет тяжелым грузом ответственность за спасение человечества. Всё вернётся восвояси. Они снова будут сражаться. Но Леви не посмел открывать Эрвину правду. Пусть он ощутит вкус победы хотя бы в бреду, пусть помечтает о новой жизни, построит планы на будущее, где не будет места сражениям. Даже если это будет единственный раз, когда он почувствует себя по-настоящему счастливым.       — Я ведь говорил, что у меня не было дома и семьи. Но теперь у меня есть шанс? — Эрвин закрыл глаза, но его брови нерешительно вздрогнули. — Впрочем, моей семьей всегда был ты. Я бы хотел разделить с тобой всё новое.       Леви молчал. Он не привык демонстрировать эмоции, но в этот момент он был близок к этому как ещё никогда в своей жизни. Глаза заблестели, и Леви отвернулся, чтобы сморгнуть подступившие слёзы. Внутри все переворачивалось, Леви впервые был неспособен совладать с собой, запереть на замок рвущиеся диким роем чувства.       Он, оказалось, такой же человек, как и все остальные. Как и Эрвин. Они — такие же люди. Всего лишь люди.       — Теперь у меня должно быть много планов, но я не могу собрать мысли в кучу… Я впервые не знаю, как быть, хотя казалось бы… — Эрвин не мог закончить, слова давались тяжело. На его лбу снова проступил пот, и Леви поспешил обтереть его лицо, пытаясь хоть как-то занять себя.       — Всё нормально, Эрвин.       — Я хочу, чтобы у нас был дом. Нам больше нечего бояться, у нас будет долгая спокойная жизнь, — губы Эрвина едва размыкались, когда он говорил, и он медленно проваливался в сон, — если только ты согласишься…       Леви позволил себе устроиться на самом краю кровати, чтобы не мешать, но быть рядом, близко, носом почти касаясь бледной щеки, слушая и тихо приговаривая, что все будет нормально.       — Я всегда буду рядом, — Леви собственные слова казались такими странными, непривычными, но очень искренними, он чувствовал, что делает все правильно. Эрвину нужен он.       Леви оглаживал лицо Эрвина ладонью, прикладывался губами к горячей щеке и шептал почти неслышно, убаюкивая его и себя самого.       «Все хорошо, засыпай, я рядом и всегда буду»       Когда дыхание Эрвина выровнялось, и он тихо засопел, Леви попустило. Заснул. Теперь ему будет лучше. Он боялся даже пошевелиться, чтобы не потревожить сон Эрвина, и стал дышать с ним в унисон.       Леви закрыл глаза, и в темноте не всплывало ни одного образа, ни одной картинки. Свеча потрескивала за спиной, было томительно жарко. На ум шли только однообразные предложения, как мантра.       «Спи, я буду рядом, пока ты спишь»       Леви думал о том, что, когда Эрвин проснётся, мир не изменится. И эта мечта так и останется в бреду, в той ночи, когда Эрвин увидел будущее, которое не наступило.       «Когда ты проснёшься, мир не изменится, но я все равно буду рядом»       Леви вслушивался в чужое дыхание уже не так внимательно, растворяясь и проваливаясь в сон, пока сознание, буксуя, проталкивало одну мысль.       «Я всегда буду на твоей стороне»