Выбор

Если снег не остановился бы – он заполнил собой лёгкие людей, которые стоят в парке, людей, готовящих ужин дома, греясь теплым освещением на кухне после очередного промозглого дня, тех, кто работает в офисе или гуляет по торговым центрам, целуются в отелях, всех тех, кто сейчас думает не о нём, а о себе. Элис стояла и ждала, когда же снег проберется за шиворот ее куртки и ожидание мурашек щекотало сознание. «Вот-вот - думала она, - следующая уж точно заставит меня поморщиться». Ей приносило определенное удовольствие вдыхать ледяной воздух норвежской зимы, стоять неподвижно и ждать, когда же наконец первая снежинка приземлиться на ее шею и спуститься капелькой вниз. Она смотрела на людей, бегущих с работы, выплясывающих странные танцы, в попытке не поскользнуться на маленькой дорожке, ведущей к остановке. Они спешили к тому теплому свету на кухне и горячему чаю с молоком, а может к любящим их людей, к мамам, папам, мужьям и детям. Элис вдруг пробрала внезапная дрожь. Отогнав мысли о родных, которых у нее никогда не было, она засунула руки в карманы, но это не особо помогло. Элис ждала уже с четверть часа. Подруга опаздывала, что с её стороны было непростительно, и Элис решительно знала, что заставит её раскошелиться на большой стакан кофе и тёплый круассан в булочной через пару метров, у которой они договорились встретиться. Мириам должна была приехать раньше Элис, чтобы помочь ей с вещами, ведь багаж вмещал в себя почти все её зимние вещи, включая куртку на несколько размеров больше, чтобы спрятаться в ней, когда будет наплевать на то, как тебя видят люди. Снег прекратил свой побег на землю, и с окончанием его стало даже холоднее. «Чёрт, ну где она, - стучащими зубами прошептала Элис», сосульки ее волос постепенно стали затвердевать. «Вот чёрт, - она потянулась за телефоном – где же ты, хрен бы тебя побрал!». Она нащупала расчёску, помаду, флакон закончившегося парфюма, с каждой ненужной находкой движения становились резче и раздражительнее. Через пару минут поисков телефон был найден на дне большой чёрной сумки, в залежах скопленного ни одним днём хлама, и Элис отчётливо поняла, что, зря она так пеклась о экологии и не мусорила на улице, сохраняя все бумажки и фантики в ручной клади. Месяцами она могла не разгребать сумку, не вытирать на книжных полках пыль, не поливать и без того непривередливые кактусы, вспоминая о них, когда те уже одной ногой на пороге вечной жизни. Это была странная совместимость двух несовместимых вещей в одном человеке: желание идеально жить и нежелание ничего для этого не делать. Закономерности ради, её внешний вид не редко олицетворял беспорядок, творящийся в комнате. Она могла выйти с порванными колготками на пальце, потому что вовремя не купила новые, могла надеть не очень свежий свитер, потому что накануне забыла его постирать (а он так подходит к этим джинсам!), бывало даже, лечила неприятные красные прыщи, потому что забывала смыть косметику вечером. Странность Элис заключалась в том, что за её небрежностью и неаккуратностью стояла мощная харизма и мягкость, которая нивелировала все её недостатки. Она всегда мило общалась с преподавателями – и те ставили ей «отлично», мурлыкала с парнями (и всё время думала о этой чёртовой дырке в носке, которая впивалась в кожу!»), достаточно самоуверенно общалась с самыми дерзкими девочками, и те всегда хотели с ней дружить. Никто не замечал её недостатков, а если бы заметили, посмеялись, сказав, мол, бывает со всеми. Но это не так. Будучи воспитанницей приюта Сент-Томас Элис никогда не учили быть женщиной. В доме, где она жила и училась, их всегда коротко стригли, а однажды даже обрили наголо и мальчиков, и девочек, когда школу настигла эпидемия педикулёза. Эти бритые головы сновали туда-сюда, играли как обычно, сидели за партами и ели в столовой, но теперь их обыденная рутина напоминала Элис жизнь в концлагере. О таких страшных местах рассказывала их учитель - Дебора. Она была еврейкой, хотя всю свою жизнь прожила в Кентукки и ужасы войны её никак не настигли. Но каждый ученик этого приюта знал – нет места страшнее концлагеря. Почти занемевшими от холода пальцами, Элис набрала номер Мириам. Гудки отбивали чётки ритм, и когда она уже готова была сбросить и начать волноваться, в трубку послышалось звонкое «Алё, Лис? Крошка, обернись». Навстречу шла темноволосая Мириам, в зелёной куртке, закрывающей ноги практически полностью и настолько обмотанная шарфом, что из всей одежды подруги лишь предательски выглядывали глаза. Элис ощутила волну злости, накатившую под дых. Ей стало невыносимо тяжело сдерживать гнев, копившийся последние сорок минут. - Ты, блин, где шляешься? – рявкнула Элис. - Прости меня, Лис! – Мириам свела руки в умоляющем жесте, - мой арендодатель не хотел соглашаться на ещё одного человека в квартире. Пришлось наплести ему про сестру-сиротку и даже так этот хрен поднял плату за этот месяц! Эти норвежцы такие бестактные... – Мириам взглянула на Элис еще раз, подняв брови бесшумно прошевелила губами слово «прости». – Чёрт, Элис, да ты сейчас от холодно умрешь, побежали скорее в кафе, а то мне тебе ещё столько всего рассказывать, я не хочу, чтобы ты вот так глупо откинулась – подруга подхватила самую большую сумку Элис, и они зашагали к манящему свету теплых огней булочной.