куда шёл корвет «америка»?

      Начало зимы почти всегда было ознаменовано солнечными днями. До зимы, конечно, оставалось ещё пару дней, но погода была соответствующая — морозно и холодно, деревья за окном голые и серые, а небо голубое и яркое, без единого облачка. Штор в спальне Казухи не было, и Тарталья, чуть приоткрыв глаза, некоторое время разглядывал вид из окна. Там, впрочем, ничего примечательного, одно только небо и видно, но ему показалось, что никогда прежде он не видел такого яркого утра. Он бы и сейчас на это внимания не обратил, если бы сам Казуха не сказал ему о том, что блики на замёрзшей морской воде сегодня выглядят замечательно и что ему хотелось бы рассмотреть их поближе.       Время перевалило за девять утра, однако, к его удивлению, матушка так и не спросила его о том, где он пропадал; в чём-то присутствие дома отца было на пользу, поскольку это наверняка именно он убедил её, что у девятнадцатилетнего парня обязана быть какая-то жизнь за пределами дома. Об этом Тарталья вообще особо не думал, да и ни о чём, если уж на то пошло, не думал. Впервые в жизни у него голова была пустая. Спокойно и тепло, только на другой бок перевернуться хотелось, а Тама, которая улеглась у него в ногах, в движениях его сильно ограничила.       В отличие от своего хозяина, Тама любила поспать. Казуха проснулся гораздо раньше, когда солнце ещё не встало, и Тарталья только сквозь сон слышал его разговоры с кошкой и гудение чайника на кухне. Сам он, с детства приученный к ранним подъёмам и активному началу дня, отчего-то вставать не торопился. Несколько раз до этого Тарталья просыпался от силы минут на десять и говорил о чём-то с Казухой, который то и дело заходил в спальню за своими вещами и каждый раз непременно предлагал Тарталье поспать ещё; спать ему, может, уже и не хотелось, но он всё равно его слушался и сразу же проваливался в сон, как только Казуха бесшумно закрывал дверь в спальню.       Сейчас же Тарталья коротал время за рассматриванием безоблачного и почти зимнего неба. Ему это наскучило уже через пару минут, а потому он всё-таки присел и аккуратно переложил Таму на другую сторону кровати; та, если и была возмущена, вида не подала и просто свернулась калачиком, помахивая кончиком хвоста. Тарталья потянулся, размял затёкшие руки и оглядел спальное место — там, где спал он, постельное бельё съехало, подушка была с краю и грозилась упасть, а одеяло было практически полностью перетянуто на его сторону, словно перед сном он решил повторить вчерашний портовский бой. Тяжко вздохнув и подавив смешок, он пригладил рукой торчащие во все стороны волосы и подобрал с пола штаны.       В тишину кухни Казуха отлично вписывался. Он сидел на подоконнике, и солнце тёплым светом падало ему на половину лица, выделяло в нём плавные линии, терялось в его светлых волосах и чуть спутанных прядях. В руках у него была записная книжка, в которой он неторопливо что-то выписывал, то и дело останавливаясь и проговаривая себе под нос что-то на японском; в своё занятие он был погружён настолько, что заметил присутствие Тартальи только после того, как тот уселся на другой конец подоконника.       — Тама, наверное, разбудила? — Казуха отложил записную книжку и перевёл всё своё внимание на Тарталью. Со вчерашнего дня он стал много его рассматривать; может, и до этого разглядывал, просто сам Тарталья на это внимания не обращал, а сейчас отчего-то столько было в его взгляде теплоты, что никакой подступающий декабрь не пугал. — Или это я шумел? Я только что звонил Яэ Мико по поводу аренды, думал, не будет слышно.       — Да нет же, я давно проснулся. Это Тама всё; улеглась у меня в ногах так, что ни перевернуться, ни встать, я и подумал, что лучше ещё немного полежу. Потом, правда, руку отлежал, а потом ещё и ногу, так что Таме пришлось подвинуться. И как аренда? Когда я уже увижу эту твою гениальную идею во всей её красоте?       — Не знаю, когда там всё будет красиво, но само помещение можно будет увидеть на следующей неделе. Я надеялся, что ты мне подкинешь пару идей по обустройству.       Тарталья едва сдержал смех и отвернулся к окну. Ничем не отличалось от вида из окна спальни, однако, сидя на подоконнике, видно было куда больше: не только небо, но и море, с которым оно стыковалось, и целый город, который этим морем жил. Казуха смотрел на Тарталью также завороженно, как и на вид из окна, и ни в том, ни в другом, не было ведь ничего необычного, а Казуха всё равно что-то видел, что-то себе выдумал, о чём-то себе писал — Тарталья наверняка не знал, но чувствовал, что в записной книжке у него совсем не планы поставок для книжного магазина и не расписание новых встреч поэтического кружка из местных стихоплётов-неудачников.       — Что-то придумывать — это не ко мне. Я охранником только могу на входе постоять, — произнёс он бодро, зачесав рукой назад растрепавшиеся волосы, чтобы больше соответствовать виду охранника приличного заведения. Казуха посмеялся, но головой всё-таки помотал, моментально отвергая эту идею. — Какие от меня вообще идеи могут быть? Ты меня знаешь, я стишки только рассказывать могу, а не придумывать.       — А мне и не нужно, чтобы ты что-то придумывал. Я хочу только, чтобы ты мне рассказал то, о чём уже знаешь — что-то русское; может, даже, не русское, а именно ваше, местное, чем тут все живут и чем тут все дышат. Что-то, что тебе было бы по душе.       Казуха пожал плечами. Ответить сходу, что же ему по душе, Тарталья не сумел, а думать много сейчас не хотел, поэтому только зевнул и потянулся, задевая руками всё, до чего только можно было дотянуться с узкого неудобного подоконника, а потом и вовсе устроился поудобнее и закинул одну ногу на Казуху, а вторую свесил на пол. Выглядело это, наверное, категорически смешно, поскольку он здесь очевидно не помещался, но всё равно пытался умоститься так, чтобы ненароком не свалиться самому и не спихнуть отсюда Казуху. Тот не протестовал, хоть и собирался вставать; он знал, что ему не составит труда выбраться из-под Тартальи, но он выглядел так непривычно спокойно, подставляя солнцу лицо и довольно улыбаясь, что Казуха не позволял себе ни одного лишнего движения. Тарталья и сам знал, что пора бы заняться делом и хотя бы приготовить завтрак, но вселенная явно была против яичницы.              — Давай-ка лучше мы эти идеи поищем где-нибудь у японского корабля. Ты обещал, что сочинишь там пару стишков.              — А я всё ещё не вижу твоего студенческого билета, — парировал Казуха, сдерживая улыбку, — сегодня погода хорошая, в такую хорошо слова складываются. Это, кажется, у меня тоже корабельная привычка, в ясную погоду что-то сочинять; в шторм-то на корабле всегда задача найдётся, а в солнечную сиди себе на палубе да пиши, пока капитану что-то в голову не взбредёт.              — Чтоб на корабле и работы не было? Я думал, можно раз десять за день палубу выдраить, если уж совсем делать нечего; ну, преподаватель нам так один говорил. Меня если около «Свифта» замечали, так в меня уже швабра летела, а я ведь даже не член экипажа!              У Тартальи на лице написано, что он идеальный матрос. Крепкий, сильный и смелый, он годится как на то, чтобы помогать в грузовых операциях и ставить судно на якорь, так и на борьбу с ржавчиной и покраску корпуса. Ему наверняка идёт полосатая одежда, и он забавно разговаривает с акцентом на морском английском. Тарталья ловит на себе взгляд Казухи, и тот, наверное, всё это себе детально представляет. Надо бы вытащить тельняшку из шкафа.              — О, там были люди, которые без перерыва драили палубу; у капитана Бэйдоу молодых матросов всегда было в достатке. А я так, наблюдал за обстановкой и иногда нёс вахту на руле. Я очень хорошо чувствовал ветер, однако со всем остальным штурман справлялся куда лучше, чем я. — Хмыкнул Казуха с лёгкой улыбкой. — В тех обломках сохранилась ходовая рубка?              — Да, — Тарталья кивнул, — туда труднее забраться, поэтому там меньше всего растащили, так что она там единственная в более-менее приличном состоянии. И она достаточно крепкая, так что точно не развалится. — Он не стал уточнять, что проверял это сам, когда всякий здравый смысл его покидал в угоду желанию найти себе приключений. — У меня сегодня и завтра выходной. Хочешь, прямо сейчас поедем?              — Я хотел бы, но не могу. Яэ Мико предоставила помогла мне связаться с представителями издательства Яэ, чтобы поставлять сюда книги. У неё, конечно, есть свои условия, которые мне не очень нравятся, но я ничего не могу с этим поделать. Весь этот проект — задумка о литературной и культурной ценности, здесь, в этом городе, где они сталкиваются и проникают друг в друга, о творческой свободе и о любви к поэзии… И всё для того, чтобы у входа стояла полка с бульварными романами.              И даже при этом Казуха относился ко всему легко, а потому просто рассмеялся так, что Тарталья не мог не рассмеяться в ответ; тут же он представил его книжный магазин, аутентичный, пронизанный вдоль и поперёк его идеей и мыслью, самое настоящее святилище свободы и красоты поэзии, а на входе будет стоять стенд с какой-нибудь японской Дарьей Донцовой, на которую домохозяйки перейдут после того, как отечественная им наскучит.              — Это того стоит, — продолжил Казуха, — издательство Яэ хочет работать в России, а потому помимо работ в оригинале делают перевод на русский. Какой бы не была Яэ Мико, я уважаю людей, которые ценят доступность творчества. Это тоже история о свободе. — Обо всём Казуха говорил красиво и мечтательно, так, что Тарталья совсем не перебивал, хоть и вопросов было много. Да хоть о той же Донцовой; есть вообще в Японии своя Донцова? — Так что сегодня я занят. А завтра мне должна прийти посылка из Японии.              Тут Тарталья всё-таки оживился.              — Что за посылка? — Сказал он бодро, снова принявшись ёрзать на подоконнике. Ему казалось, что каждый острый угол, который только у этого подоконника был, впивался в его кожу, но сдаваться он был не намерен, а потому сполз ещё ниже, упираясь ногой в противоположный край и блокируя Казуху окончательно. Тот всё ещё делал вид, что ему ничего не мешало, только настойчиво повернул его ногу так, чтобы они оба отсюда не свалились.              — От моего знакомого. Покажу, как приедет, но не жди чего-то интересного; я и сам не знаю, что там, но не удивлюсь, если просто целая коробка каких-то вещей для Тамы.              Прежде, чем его тон стал полностью пронизан ностальгической тоской, Казуха пожал плечами и помотал головой, отгоняя от себя наваждение. Утро сегодня выдалось удивительно красивое, и Тарталье не хотелось нарушать эту красоту. Ему было всё ещё неудобно, но он больше не двигался, чтобы не мешать Казухе, и затаил дыхание, чтобы его поясницу не пронзил угол подоконника насквозь. При этом он почти ничего не чувствовал, кроме тепла зимнего солнца на своей щеке и небывалой нежности — такой, про которую хотелось много говорить, такой, ради которой хотелось много касаться Казухи, и такой, в которой Казуха должен был много касаться его в ответ. Тот и касался — придерживал так, как будто Тарталья действительно в любой момент мог упасть и утянуть его за собой. Тарталья улыбнулся, когда об этом подумал, и решил, что точно не позволил бы Казухе встать, и так бы они и лежали на полу кухни до тех пор, пока не вспомнили бы, что им очень сильно нужно куда-то по своим делам.              — Тогда можем съездить к кораблю через пару дней, — заключил Тарталья, прикинув, когда у него будет следующий выходной.              Этот план Казуха одобрил и довольно кивнул, продолжая между делом мягко поглаживать бедро Тартальи; тот бы так и остался под ненавязчивой лаской и рассказами о морских приключениях, если бы только чувство голода не взяло над ним верх. Тогда Тарталья, тяжко вздохнув, наконец-то встал и потянулся, проклиная узкий маленький подоконник, а затем проследовал к холодильнику. Там ничего толкового, впрочем, он не нашёл. Казуха глянул ему через плечо и указал на пакет молока на нижней полке, пока сам, отодвигая Тарталью в сторону, потянулся за тремя последними яйцами на дверце холодильника.              — Как насчёт омлета? — Повернулся к нему Тарталья с довольной улыбкой. Казухе оставалось только молча ему кивнуть и оставить кухню на растерзание поварскому мастерству Тартальи. — Ну, омлет может любой дурак приготовить, а вот изумительный омлет — только я!              Никаких своих талантов Тарталья не скрывал; что вчера горделиво красовался синяками и ссадинами, обзывая их следствием боевого крещения в мастера портовых драк, что сегодня собирался во всей красе продемонстрировать свои кулинарные умения. И ведь всегда говорил по делу, нескромно, но и не приукрашивал — даже вилка в его руках как-то по-особенному быстро замешивала омлет, а на плите ничего не пригорало и не шипело. Казуха же присел за стол и подпёр рукой подбородок, не сводя при этом с Тартальи глаз; тот, всё ещё без футболки, по-утреннему растрёпанный и с лёгкой хрипотцой в голосе от недавнего пробуждения, не мог не привлекать его внимания. Тарталья стоял к нему спиной, всецело сосредоточенный на омлете и рассказе о том, как учил готовить Тоню, Антона и Тевкра, но даже так он чувствовал его взгляд на себе и искренне этим наслаждался. Не было в этом никакой пошлости; только стих, ещё не сочинённый, но ожидающий своего часа.                            Тарталья пришёл домой к двенадцати. Этого было достаточно, чтобы матушка начала волноваться, но по итогу она так и не попыталась выяснить у него, где он был; когда он зашёл в квартиру, она уже готовила обед на кухне и сосредоточенно нарезала морковь для супа, изредка только поворачиваясь к столу, чтобы напомнить Антону не наедаться конфетами. Когда она услышала хлопок входной двери, она обернулась и расплылась в улыбке, увидев Тарталью, а тот подошёл к ней со спины и обнял, заглядывая через плечо в кастрюлю на плите.              — Голодный, наверное, — спросила она первым делом, на что Тарталья только покачал головой. — Как? Где же ты ел? Сам же говорил, что в портовой столовой невозможно есть, если не моя смена!              Голос у матушки был весёлым, а потому Тарталья подхватил её настроение и рассмеялся в ответ. Сегодня утром он был как никогда спокоен, и даже тревога, оставшаяся после недавнего разговора с отцом, теперь осталась едким раздражением где-то в основании его сердца. Он не мог не думать о том, какие последствия затронут его семью, если вдруг вскроется правда, но Тарталья был бесстрашным и абсолютно бессовестным, чтобы самого себя стыдиться. Он был влюблён и счастлив, и ничего не могло скрыться от чуткого материнского взора. Вопрос о том, где он позавтракал, для неё уже считался закрытым.              — Впервые вижу, чтобы человек таким счастливым с суточной смены возвращался, — пожала плечами матушка и, закинув в суп морковь и включив плиту, повернулась к Тарталье, — почти даже выспавшийся! Был бы ещё и расчёсанный, подумала бы, что ночевал у кого-то.              — Мне удалось поспать часа четыре, работы было немного. Задержался на завтрак, ну, а моряков этих сама знаешь — от них просто так не уйдёшь. — Ему даже не приходилось врать, однако Казуха бы явно поспорил с тем, что Тарталья называет его моряком.              — Знаю-знаю, я так замуж и вышла.              Если бы здесь была Тоня, то её смех было бы слышно даже на соседней улице.              Антон тоже тихонько засмеялся, но только над тем, каким тоном матушка отозвалась про отца, закатив глаза и закинув на плечо полотенце. Она тогда коротко пояснила, что дома папы не было с самого утра, поскольку он возился со своей старой машиной, которая те месяцы, что он был в рейсе, простаивала, никому не нужная. Тарталья подумал, что стоило бы найти его и посмотреть, что он с ней делал. У Казухи машина поновее, но модель одна и та же, и, может, Тарталья смог бы в следующий раз подсказать ему что-нибудь дельное, а не просто усесться на капот с довольным лицом.              Матушка ещё раз попыталась ненавязчиво убедить его перекусить — ну, и что, что он где-то там ел, явно же какую-нибудь лапшу без мяса и овощей, а тут матушкин суп, наваристый, со всем, что она смогла найти в холодильнике. Тарталья приобнял её за плечи, поцеловал в щёку и поблагодарил за предложение, а потом всё-таки ускользнул в свою комнату, на ходу снимая тёплую кофту, которая спрятала все свидетельства его лжи. Что бы матушка сказала ему, если бы увидела все эти гематомы на его теле? Что бы она сказала, если бы где-то между ними увидела следы, оставленные Казухой, и узнала, что Тарталья провёл ночь с мужчиной?              Он упал на кровать, всё ещё не заправленную со вчерашнего дня, и попытался найти в углу под слоем одеяла и простыней оставленную пачку сигарет. Там её не оказалось, и он перевернулся на спину, задумчиво глядя в потолок — где он тогда её оставил? Он, может, и вовсе её давно скурил, ведь вчера только и думал о том, что надо бы зайти в магазин. Может, они были в кармане куртки, которые всё ещё были набиты деньгами и которую он, совершенно ни о чём не думая, закинул в шкаф в коридоре. У Тони зоркий глаз, и Тарталья заулыбался, заранее представляя, какими вопросами она его завалит, когда вернётся со школы.                            Через три часа хлопнула входная дверь. Тарталья не спал — так, лежал только с закрытыми глазами и прислушивался к происходящему в доме. Пусть он и вымотался на работе, швартуя корабли и развлекаясь с докерами в портовых драках, ему всё ещё хотелось вскочить и перевернуть с ног на голову целый мир. Ноги, впрочем, его не слушались, а потому ему оставалось только в полудрёме мечтательно представлять всё то, что он мог бы сделать сегодня и завтра. Не было в его жизни ещё ночи лучше, чем прошлая, и после неё он ощущал себя так, словно вечно теперь останется молодым и бойким. Ничего не было страшнее, чем скука и слабость.              В том, что Тоня вернулась домой, Тарталья не сомневался; сразу же всё зашумело, и ей не нужно было даже подавать голос для того, чтобы поднять на уши целый дом. Тарталья заявлялся домой также, громко и заметно, обращая на себя внимание всей семьи и с порога начиная о чём-то увлечённо говорить. Сейчас вот Тоня возмущённо пересказывала то ли матушке, то ли Антону, как сегодня на химии её при всех пристыдила учительница, и только минут через пять она ворвалась в комнату Тартальи.              Она собиралась пересказать всю эту историю ему, только вот остановилась на пороге и замолчала, принявшись пристально разглядывать брата. Тот приоткрыл один глаз и с немым вопросом кивнул в её сторону головой, но прежде, чем он действительно успел спросить её, чего это она на него пялилась, Тоня хитро заулыбалась и закрыла за собой дверь.              — Ты всем наврал! — Серьёзное обвинение с её счастливым лицом совершенно не вязалось, но Тарталье всё равно стало не по себе. Он распрямился с тяжким вздохом, размял затёкшее плечо и чуть нахмурился, чтобы Тоня, не дожидаясь его ответа, продолжила. — Ты вообще был на работе? Ты посмотри на себя! В жизни не поверю, что мама ничего не заметила!              — Никогда не сомневался, что тебе нравится, когда меня бьют, — тогда Тарталья всё-таки не сдержал улыбки и слегка толкнул в плечо Тоню, усевшуюся на край его кровати. — Папа тебе не никогда рассказывал, что докеры любят бои на деньги?              — Если тебе засосы докеры оставили, то это ещё хуже, чем я думала.              У Тони зоркий глаз, и Тарталья знал, что от неё ничего не скрыть. Это у неё в матушку, но её бы в первую очередь волновало только то, что у её сына на теле ни одного живого места не осталась — в таких ситуациях она обычно сильно преувеличивала и переживала так, словно у Тартальи не просто синяк на плече, а как минимум оторвало руки и ноги.              Тарталья поднёс руку к шее и нахмурился пуще прежнего, после чего встал наконец и вышел на балкон, предварительно кинув в Тоню халат, который он только что подобрал с пола и который Тоня очень не хотела надевать. Впрочем, стоило открыться балконной двери, как ледяной воздух забрался ей под тонкую домашнюю одежду, и она с удивлённым «ой!» всё-таки натянула на себя халат, волоча его подол по полу.              — Чего это ты на балкон собрался? — Тоня спрятала руки в карманы и аккуратно переступила порог. Тарталья закрыл за ней дверь и уселся на подоконник, потирая руки так, чтобы их согреть.              — Как чего, бить тебя сейчас буду, чтобы болтала поменьше. — Он сжал руку в кулак и легонько стукнул по подоконнику. Тот, впрочем, был настолько старым и непрочным, что этого хватило для пронзительного скрипа и пары упавших прищепок. Тоня цокнула языком и закатила глаза, шутку явно не оценив, но уходить с балкона не стала и продолжила переминаться с ноги на ногу, надеясь всё-таки утолить свой интерес. Не каждый день Тарталья приходит домой с засосами. — А я-то подумал, что ты за меня переживаешь, ссадины увидела, заволновалась…              — Да ты себя видел вообще, кто же тебя такого победит? Ты рослый и сумасшедший, от таких бежать надо, чтобы пятки сверкали, а не в драку ввязываться. Я в тебе вообще не сомневаюсь.              — Ого, ты меня ещё и похвалила!              — Ничего подобного! — Заволновалась Тоня. За брата она всё-таки переживала и делала это до смешного очевидно, но признавать это отчаянно не хотела и только подливала этим масла в огонь. — Мне просто интересно, как ты собираешься это объяснять, если это мама с папой увидят? Хорошо, если мама! А папа?              — Они оба ничего не увидят. Я же не дурак, — Тарталья пожал плечами, — так долго скрывал, что на Скирк работаю, значит, и с этим как-нибудь управлюсь. Это ты одна додумываешь то, чего не было! Обвинила, видите ли, в том, что я на работе не был. А деньги матушке на подарок, по-твоему, из воздуха взял? Я такие серьги присмотрел!              До матушкиного дня рождения оставалось чуть меньше недели, а вместе с этим — немного времени до нового отцовского рейса. Тогда, может, Тарталья и познакомит матушку с Казухой, раз уж он уже про него рассказывал, чтобы отвести подозрения и убедить её в том, что у него просто появился хороший друг. От таких, как Казуха, родители обычно в восторге — он ведь и образованный, и обаятельный, и диалог умеет поддержать; а как разговор зайдёт о том, что их тесная дружба сподвигла Тарталью на то, чтобы вернуться на учёбу, матушка и вовсе примется звать его на каждый семейный праздник, как Арлекин. Откуда только он такой чудесный взялся, для неё останется секретом.              Тоне не нужно было, чтобы весь этот план Тарталья озвучивал вслух. Она нахмурилась, поджала губы и сощурила глаза, но не успела высказать ему, насколько это глупо и безрассудно, поскольку услышала приглушённый хлопок входной двери и тут же выглянула с балкона. Тарталья услышал в коридоре голос отца и спрыгнул с подоконника.              — Иди-ка заговори его, пока я надену что-нибудь поприличнее. — Тарталья растрепал ей волосы напоследок и затолкал Тоню обратно в комнату. Она обернулась к нему, выругалась беззвучно, и всё-таки ушла его прикрывать.                            Серость — очень подходящее слово всему происходящему, но ничего серого в развернувшейся картине Тарталья не находил. Трава, пожухлая и уставшая, мельтешила перед глазами, когда они с Казухой проезжали раскинувшийся на несколько километров пустой луг с парой голых деревьев посередине; ехали они быстро, но луг не заканчивался, также как и море, которое разлилось прямо за ним, казалось ему бескрайним и нарисованным. Оно не колыхалось, скованное льдом, ярким и чистым, недавно только появившимся, и людей на нём совсем не было; сюда никто особо и не приезжал, так же, как и летом, а потому кроме рёва мотора не было слышно ни единого звука. Даже Тарталья молчал — было холодно, но он всё равно опустил окно и свесил руку. Сперва он хотел покурить, но Казуха настойчиво попросил его не стряхивать пепел на дорогу. В качестве альтернативы Казуха заботливо указал ему на встроенную в машину пепельницу, однако Тарталья только помотал головой и уставился в окно.              Казуха водил аккуратно, хоть и пугал его периодически привычками, оставшимися с японских дорог с левосторонним движением. Никаких планов на сегодня они не строили; Тарталья и вовсе подумал, что обломки корабля остались где-то в прошлом и Казухе больше не захочется возвращаться ни к кораблю, ни к стихам, как вдруг ранним утром тот позвонил ему и сказал, что может подъехать через пятнадцать минут. Тарталье много повторять не надо — он вообще был за любой кипишь, кроме голодовки — и уже через десять минут он стоял у соседнего дома. К своему подъезду он попросил Казуху не приезжать, потому что подумал, что матушка могла случайно увидеть их из окна. Родителям Тарталья сказал, что сменщик, паренёк, который тоже работал на Скирк, выйти на работу сегодня не смог, и ему надо было его подменить.              — У тебя там что, кошачья лежанка?              Долго на одном месте Тарталья усидеть всё-таки не мог, а луг, абсолютно никак не меняющийся уже пару минут, никак не умалял его скуку. Тогда он, рассказывая Казухе о том, как полтора года назад вынес с обломков корабля пару деталей со штурмовой рубки на металлолом, краем глаза заметил коробку на заднем сидении. То, что посылку с Майдзуру Казуха всё-таки получил, Тарталья уже понял, но увидеть там кошачью лежанку, несмотря на предупреждение о том, что кроме вещей для Тамы ничего интересного там не будет, не ожидал.              — Там в основном вещи Тамы, да. И пару вещей моего приятеля. — Казуха пожал плечами. То, что какой-то приятель отправлял Казухе свои вещи и вещи для кошки, показалось Тарталье как минимум странным. Это тоже была какая-то тайная история из Майдзуру? — Я, кажется, говорил, что у Тамы был другой хозяин. Его семья решила, что мы были достаточно близки, раз он доверил мне свою кошку.              — А вы не были?              — Мы путешествовали вместе несколько раз. Мне была приятна его компания, ему была приятна моя; у нас совпадали взгляды на жизнь и пересекались пути, однако, в конце концов, у нас оказались совсем разные цели. Его цель привела его к тому, что теперь его семья шлёт мне его вещи, а Тама живёт со мной.              Обо всём, даже о том, что происходило на Майдзуру, Казуха рассказывал спокойно и невозмутимо. Его голос походил на мягкий и ненавязчивый ветер, негромкий и вкрадчивый, такой, какой Тарталье очень нравилось слушать. Голос его и сейчас никак не поменялся, только паузы между предложениями стали дольше, словно ему тяжело было говорить об этом по-русски, и каждое слово ему приходилось переводить у себя в голове.              — И к чему тебя привела твоя цель?              — Его цель была сильнее, чем моя. Знаешь, к чему меня привела его цель? — Когда они подъехали к нужному пляжу, Казуха съехал на грунтовую дорогу и остановил машину. — К тебе.              Если же в прошлую их поездку сюда вся дорога до берега была заросшая, а им приходилось с боем прорываться через высокую траву, то сейчас всё зачахло и расчистило им путь; небо потихоньку затягивало, но за городом ветра не было, поэтому Тарталья бодро шёл вперёд, оборачиваясь иногда через плечо, чтобы убедиться, что Казуха шёл следом. Иногда он о чём-то говорил — о вещах совершенно разных и никак не связанных с тайной историей о Майдзуру; в основном он вспоминал о том, как они с Казухой приезжали сюда в первый раз, в сентябре, когда они ещё ничего друг о друге не знали и когда Казуха впервые обратился к нему «дурной». Такое это было нелепое воспоминание, что Казуха и подумать не мог о том, что Тарталья это запомнил, а у него от этого «дурной» так сердце ёкало, что он ещё пару дней как последний дурак улыбался прохожим.              Здоровенные обломки корабля выглядели всё также величественно. Время обходило его стороной, и он, как пример долговечных японских технологий, даже не оброс новой ржавчиной за те месяцы, что их здесь не было. Тарталья обошёл его со всех сторон, словно проверял на целостность своё собственное судно, а затем отошёл от него на пару шагов, упёрся руками в бока и задрал голову.              — Хороша красавица! — Заключил он с довольной улыбкой. Казуха кивнул головой, скользнув взглядом по массивному корпусу. — Было бы у меня такое чудо! Мы-то, конечно, с парнями на практике примерно на таких и были, но толку там от нас было — принеси-подай, на радары посмотри, но ничего не трогай, а то ко дну пойдём. Ну а мальчишки-то совсем ещё юные, ходили все, как по струнке, не дай бог капитана встретить — или механика! Механик там злой был, как собака, из машинного отделения почти не вылезал, а как вылезал, так сразу возмущался, что студентов на борт судна пускают. Ну, и всё это с одной и той же присказкой, что мы ко дну пойдём.              — У капитана Бэйдоу судно было чуть побольше этого, — Казуха отошёл в сторону и лёгким движением руки поманил Тарталью за собой. С той стороны корабля всё ещё находился сохранившийся штормтрап. — Но в открытом море любой корабль кажется маленьким. Особенно если на носу стоять, чтобы за спиной ничего не было видно, и пытаться сушу высмотреть; бывалым морякам, конечно, было чем заняться, а матросам очень нравилось иногда просто встать на палубе и смотреть на горизонт. Мне тоже нравилось. Стой себе, слушай ветер. Не хочешь подняться? — Казуха кивком головы указал на штормтрап. Тарталья воодушевился пуще прежнего, заулыбался и схватился за прочные канаты.              — А тогда ты меня отговаривал, — Тарталья обернулся к нему и рассмеялся, а потом забрался по штормтрапу на палубу.              — И всё же, мне кажется он доживает свои последние годы, — произнёс Казуха, когда поднялся следом и с опаской оглянулся на потрёпанный штормтрап.              Металлический пол палубы пронзительно заскрипел. Отсюда можно было подняться на мостик и попасть в носовую рубку; на самой палубе почти ничего не было — когда-то в этой части корабля крепилось какое-то оборудование, от которого остались теперь только винтики, а большие шкафы, стоявшие ближе ко входу в каюты, давно разграбили, оставив только сгнившие части мощных канатов. Как и на любом заброшенном корабле, тут было пусто, но совсем не тихо, и с каждым их шагом судно скрипело и надрывалось, но всё ещё неподвижно и прочно оставалось на своей пляжной могиле. Тарталья шёл со знанием дела, хоть и поднимался сюда всего пару раз; поднявшись по лестнице на мостик и пройдя через пару узких проходов, они оказались в небольшой рубке.              На приборной панели теперь остались только следы на заржавевшем металле. Некоторые кнопки, не представляющие никакого интереса для тех, кто решился вынести половину корабля, остались на месте; Тарталья подошёл к панели и провёл по ним пальцем, собирая с них пыль, затем скользнул рукой ниже, к небольшим рычагам под гирокомпасом, и на пробу их переключил. Те уже почти не поддавались, но Тарталья был достаточно сильным — переключив ещё пару рычагов и нажав на пару кнопок, он горделиво выпрямился, расправил плечи и упёрся руками в панель управления. При этом всём самым удивительным казался штурвал; мало того, что штурвалы в принципе теперь были далеко не во всех кораблях, так его ещё и не вынесли отсюда при первой же возможности.              Тарталья встал перед ним и положил на него руки. В этой железке притаилась душа корабля, и стоило ему слегка прокрутить штурвал, как он почувствовал, что всё судно под ним напряглось, как будто страстно желая поддаться воле рулевого, но не имея на это совершенно никакой возможности — что толку от половины корабля? Ничем этот штурвал уже долгие годы не управлял, стоял тут для красоты, видимо, слишком хорошо прикрученный, чтобы его украсть.              Но Тарталье здесь было хорошо. Он не знал, как и когда этот корабль здесь оказался, но под влиянием времени и меняющимся морем он теперь стоял к воде полубоком, и перед глазами у Тартальи раскинулось бескрайнее море, чёткая линия горизонта ещё не была сокрыта собирающимся туманом, а вдалеке шёл одинокий величественный ледокол. У штурвала такого корабля мог бы стоять и Тарталья — ему бы только начать, только умерить свою гордость и снова надеть на себя морскую форму, и тогда уже под ногами у него будет не скрипучий пол носовой рубки заброшенного корабля, а такой вот ледокол с курсом на север или корвет, угрожающий и мощный, под стать своему капитану. И всё же, Тарталья хотел работать на гражданских судах — там, где больше свободы и где весь мир ему был бы открыт. Все места, о которых рассказывал ему Казуха, тогда бы он смог увидеть сам. Или, может, он отправился бы в совсем другие страны, те, в которых Казуха никогда не бывал, и сам бы тогда рассказывал ему о них, мечтательно лёжа у него на коленях после долгого рейса.              Заднюю часть рубки занимало рабочее место штурмана. Тарталья услышал шорох, и, не отнимая руки от штурвала, повернул голову. Казуха провёл рукой по широкому столу, словно бы раскладывал на нём карту, и поднял голову — они столкнулись с Тартальей взглядами, и впервые увидели друг друга на своём месте. Тарталья передёрнул плечами от холода и вздохнул; эхом этот вздох раздался по всей рубке, и Казуха мягко усмехнулся, отходя от стола к штурвалу.              — Тебе идёт быть капитаном, Аякс. — Произнёс Казуха, положив руку ему на плечо.              — Пожалуй. В этом есть какая-то сила, не находишь? — Тарталья коротко рассмеялся, а затем, снова глянув на море, совсем по-ребячески указал пальцем на иллюминатор. — Снег идёт!              — А ведь только что лето закончилось, — улыбнулся ему Казуха. — Ты меня спрашивал, к чему меня привела моя цель? Ни к чему. Не было у меня цели. Я всё время куда-то бежал, искал что-то новое, верил в лучший мир, который надо найти. В нашей префектуре всем заведовала резиденция Райдэн, и многих это не устраивало; я глядел на это сквозь пальцы, учился и писал свои стихи ни о чём, пока мои товарищи не могли публиковаться из-за цензуры, а потом стал путешествовать и уже в пути стал писать о родине. Когда я вернулся в Майдзуру, я встретил Томо, который не хотел мириться с префектом. Мы с ним путешествовали по Японии, часто порознь, но всё равно по итогу встречались вдали от дома. Мне была приятна его компания и его рассуждения. Однажды он рассказал мне план по организации покушения на префекта Райдэн.              Тарталья почесал затылок и немигающе посмотрел на Казуху. Он не был похож на человека, который способен на такое — Казуха, может, и был достаточно силён и решителен для этого, но куда больше в нём было миролюбивости и снисходительности, чем слепой жестокости. Казуха смог бы убить, но точно не так и точно не за это. Тарталья не знал, что происходило в их префектуре, это и не было важно. Был ли Тарталья чем-то похож на Томо? Он-то наверняка тоже был способен на убийство. Он опустил взгляд на свои руки, но крови на них не было. Судьба уберегла.              — За несколько дней до покушения я отказался в этом участвовать. Он меня понял, пожелал мне удачи, и больше я его не видел, только узнал из новостей, что произошло. Все планы и приготовления были его, я участвовал только на словах — ничего такого, что можно было бы подтвердить и доказать мою причастность, но следователь, хороший знакомый семьи Каэдэхара, к которому я обратился, посоветовал мне не испытывать судьбу и покинуть страну. И я снова пустился в бега. Моя цель ни к чему меня не привела, а его, как бы чужда мне не была, толкнула меня вперёд. Здесь далеко не Япония, а мне тут всё мило, Аякс. Спокойно.              — Я до тебя и не знал, что тут красиво. — Тарталья пожал плечами и спрятал тяжкую задумчивую улыбку. Смену темы, тем не менее, Казуха одобрил, взгляд его потеплел, и он, потянувшись к руке Тартальи, аккуратно сжал его ладонь в своей.              Ещё какое-то время им не хотелось отсюда уходить. У стола штурмана стояла узкая лавочка, и они перебрались туда; пока Казуха сидел с блокнотом в одной руке и изредка делал какие-то пометки, Тарталья, положив голову ему на колени, уставился на снег, который медленно и размеренно падал крупными хлопьями на заледеневшее море. Иногда он поглядывал на Казуху, старался разгадать, о чём он думает и о чём он пишет, но ни одна красивая и связная мысль не приходила ему в голову; как он был от литературы далёк, так и остался, даже если и казалось ему поначалу, что пару маленьких стишков ему было достаточно для того, чтобы хоть в чём-то быть похожим на Казуху. Вот взглянул бы Тарталья на него пару лет назад, так отплюнулся бы — мало того, что в нём не было ничего такого, что могло бы его зацепить, он ещё и выглядел как объект насмешек любого школьного хулигана, утончённый, спокойный, умный, он бы не вписался в его мир, где была только грубая сила и нелепая радость. У Казухи всё имело смысл, каждое его движение, каждое его слово, ничего ему не приходилось обдумывать для того, чтобы улавливать тонкое мироощущение и транслировать его остальным.              А сейчас не было в Тарталье ничего кроме слепого благоговения. Настолько Казуха в его глазах был силён, что ему отчаянно хотелось всегда быть с ним рядом, хотелось научиться у него не только этой силе — совсем не той, которую передала ему Скирк, грубой и неотёсанной, — но и глядеть на мир его глазами. Если сильные переведутся, жить станет невыносимо скучно. Пусть тогда Тарталья будет всё-таки сильнее всех, кроме Казухи. Пусть он один останется.              Голос Казухи эхом раздавался по кораблю, когда он шептал что-то себе под нос, а в блокноте он делал пометки то на японском, то на русском, как и собирался, когда предложил Тарталье сюда вернуться. Думать о русской поэзии по-японски было кощунством даже для Тартальи, но тот молчал и не особо даже вслушивался то, что иногда мог обронить Казуха. Если и были в Тарталье какие-то остатки связи с окружающим миром, то они быстро улетучились, когда Казуха невзначай, даже не глядя на него, запустил руку ему в волосы и принялся размеренно поглаживать, и никакие тогда стихи его уже не волновали, и даже мороз, забравшийся ему под куртку, начал его согревать. А вот Казуха к такому началу зимы явно не был готов, передёргивал плечами, запахивал посильнее пальто, а затем и вовсе скользнул холодной рукой под высокий воротник свитера Тартальи, чтобы согреться. Тот только чуть нахмурился наигранно-возмущённо, вскинул брови и удивлённо моргнул пару раз.              — Прости, дурной, — посмеялся Казуха, — пошли-ка обратно в машину. Там явно потеплее.              — А ты, что ли, всё уже написал?              — Я придумал, что напишу. Мне хотелось посмотреть, что с нами будет, когда мы с тобой тут окажемся. Посмотрел. — Казуха пожал плечами. — Всё-таки, есть в кораблях какая-то своя романтика, да? Море как на ладони. И ты — в этом море главный.              — Не вздумай только об этом написать! Буду выть и на стенку лезть, пока в самом деле мне свой корабль не дадут. И что ты тогда со мной делать будешь?              — Как что? Найду тебе корабль.              Кончиками пальцев Казуха коснулся его шеи, поднялся выше, к линии челюсти, затем сдвинулся к подбородку и еле заметно улыбнулся; Тарталья приподнялся на локтях и подался вперёд, вслед за его рукой. И что же, по-настоящему корабль найдёт? В груди у него всё сжалось, он стал ластиться к руке Казухи, стоило ему только представить, что они на разных судах друг друга и не увидят, но встретятся, обязательно встретятся, в далёкой стране и в неизвестном городе, растворятся друг в друге заново, только чтобы снова разойтись и бороздить моря. Тарталья именно этой жизни и жаждал, свободной, полной надежды, в которой ничего не заканчивалось, поскольку все дороги им были бы открыты и всюду они могли бы друг друга ждать.