куда шёл корвет «америка»?

      Может быть, матушка поняла всё в тот момент, когда увидела Казуху на пороге их дома. У Тартальи всё было написано на лице, и одно только то, что кто-то другой называл его Аяксом, откликалось в её чутком материнском сердце крайне двояко; сразу же она связала между собой все те разы, когда Тартальи не было дома, когда он оправдывался тем, что снова взял ночную смену в порту, и когда докеры, заходящие к ней в столовую на обед, спрашивали у неё, почему Тарталья так давно не появлялся в доках. Пару недель ей пришлось жить один на один с этой пугающей мыслью.       Тарталья замечал, что что-то с ней не так — она смотрела на него с такой же тоской, которая была в её глазах тогда, когда его вышвырнули из университета; это был уставший взгляд, присущий только матерям, которые винили во всём не своих детей, но самих себя, и теперь пожинали плоды того, что упустили в их воспитании. Тарталья никогда не оставлял этот взгляд без внимания, всегда подходил к ней, приобнимал за плечи и спрашивал, чего же она так расстроена, но ответа от неё так и не получал. Пару раз она отмалчивалась, пару раз сказала, что переживает о том, что отец скоро снова уходит в рейс. Тарталья, впрочем, тоже не дурак, и всё он прекрасно понимал. Только вот сколько бы не спрашивал, толкового ответа добиться не мог.       А спрашивал он каждый раз, стоило ему только вернуться домой. За две недели ему удалось определить таинственную закономерность: когда он возвращался с порта, матушка всегда пребывала в хорошем настроении, а когда от Казухи, то сразу же улыбка её казалась ему какой-то натянутой. Он, конечно, не говорил ей о том, откуда именно вернулся; так, пару раз только сказал о том, что к Казухе на чай заглянет, чтобы матушка не переживала, и слов своих он строго придерживался — если он говорил про чай, то и возвращался от Казухи через час. Не придраться! Почти что Штирлиц.       Тоня рассказать не могла. Несмотря на свою натуру сплетницы и неумение держать язык за зубами, даже у неё были представления о том, кого подставлять ни в коем случае нельзя, и Тарталья в этом списке если и стоял не на первом месте, то как минимум замыкал топ-3. Она, в отличие от честного и прямолинейного Тартальи, врала хорошо, а родителям врала вдвойне хорошо, и про Тарталью она ничего лишнего наверняка не сказала. Он её ложь не поощрял, но она, несомненно, была его спасением. Только вот сегодня он был с матушкой один на один, и она уже всё знала, а Тарталья врать не любил да и не умел. Отец всё-таки уехал в рейс, и Тарталья понял, что именно того матушка и ждала — что как бы не было велико её материнское горе, как бы сильно не рвалось из неё желание вывести Тарталью на чистую воду, в первую очередь она думала не о себе, а о нём; она прекрасно знала, как тяжело стало бы ей самой держать лицо и обо всём молчать перед мужем, а сказать ему правду она бы ни за что не смогла. Тарталья уж не знал, чего она боялась больше: что отец захочет выбить из него всю дурь или что Тарталья может не рассчитать силы, когда захочет дать ему сдачи. Тарталья бы отца не ударил. Припугнул бы, наверное, оттолкнул, но руки бы не поднял.       Она застала Тарталью на балконе в его спальне. Он, облокотившись на перила, держал в руках телефон и улыбался, наскоро написывая сообщения одно за другим. Выглядел он со стороны, должно быть, комично: в пижамных штанах, тапочках на босые ноги и в старом пуховике, на котором уже не застёгивалась молния, а потому Тарталье периодически приходилось поправлять его и запахивать посильнее. Матушка постучала по открытой балконной двери, чтобы привлечь его внимание, и Тарталья тут же убрал телефон в карман. Не пугливо и быстро, как подросток, которого застукали за чем-то постыдным, а так, ненадолго отвлекаясь на матушкино присутствие. Он широко ей улыбнулся, махнул рукой и встал чуть ближе к краю, чтобы она могла войти.       — Чего на балконе стоишь? — Спросила она. — Куришь до сих пор?       — Нет, бросил уже. Как-то не до этого было.       Она одобрительно покивала головой, но саму суть, казалось, совсем пропустила мимо ушей. Тарталья чуть наклонился, заглянул ей в глаза и снова улыбнулся — чудесным образом улыбался он всегда так, что всем вокруг от этого становилось легче, и он даже сейчас был уверен, что у матушки перестало щемить сердце, о чём бы оно сейчас не болело. У него и самого оно о чём-то болело; о том же самом и болело, наверное, только вот он ещё не мог для себя эту тревогу внятно назвать. Тарталья всё видел и всё чувствовал, и наверняка знал, что сейчас матушка ему обо всём наконец расскажет, а когда расскажет, что-то изменится, и Тарталья вдруг решил, что изменится он. В их глазах он вдруг станет совсем другим, мерзким и отвратительным, таким, каким они его ещё давно должны были увидеть — ещё до Казухи, чего уж греха таить, ещё с того времени, как его взяла под крыло Скирк. Но догадок он не высказывал. Молчал. Давал ей сказать всё самой.       — Аякс, ты, пожалуйста, не думай, что я пришла тебя ругать…       Он вдруг натянулся, как струна, но улыбаться не перестал. В детстве, если уж ему за что-то и попадало, больше всего он ненавидел ругань и монотонные монологи о том, что он сделал не так; как-то ближе ему было, когда отец гонялся за ним с садовым шлангом.       — Я просто хочу тебя понять. — Мягко протянула матушка. — Я ведь вижу, как ты сильно изменился, вижу, что у тебя происходит в жизни что-то хорошее, что ты никому увидеть не даёшь. А в мелочах всё заметно… Ты столько времени с младшими проводишь, мне помогаешь, стал про литературу снова говорить, прямо как в детстве. За гитару брался! Я уж не думала, что снова услышу, как ты играешь. Аякс, ты ведь очень хорошо играешь…       — Если уж и нахваливаешь, чего с таким траурным видом? Пишут мне, что ты, тая тревогу, загрустила шибко обо мне…       Она посмеялась коротко, помотала головой и снова погладила его по плечу, успокаивая не то саму себя, не то Тарталью.       — Вот я о том и говорю. Я сперва подумала, что ты кого-то встретил, обрадовалась за тебя — она, думала я, умная, начитанная, на правильный путь тебя поставит. А потом я увидела Казуху.       Это оказалось совсем не страшно, или, может, Тарталья совсем разучился бояться. Он глядел на матушку с нежностью, взял её руку в свою, чтобы она так не тряслась, и молчал. Ему оправдываться не за что.       — Может, это бог меня так наказывает.       — Ну чего же ты? Таким не наказывают.       — Конечно, Аякс, конечно ты прав… И всё же…       — Мама, — сказал Тарталья чуть громче, чтобы она посмотрела на него и послушала, — я люблю его. Я не хочу и не буду извиняться за это, нет в этом ничьей вины. Я много думал, мама, правда много! Может, я и должен этого стыдиться, а не могу, хоть убей. Я за себя не переживаю. За вас только… А я… А я счастлив.       Матушка смахнула слезу с ресниц, однако голос её от плача совсем не дрожал. Было в её тоне только горькое чувство страха перед тем, с чем она ещё не встречалась и чего в её семье быть никак не могло. Тарталья тяжко усмехнулся, ни на секунду не прекращая аккуратно поглаживать её плечо, и громко сглотнул волнение, застрявшее в горле. Он и в самом деле не оправдывался, не объяснялся, он был счастлив и не хотел, чтобы что-то могло омрачить это чувство, настолько оно казалось ему сакральным. Это было без малого святым, куда более святым, чем Николай Чудотворец у него в комнате.       Больше Николай Чудотворец на него не смотрел. Тарталья не ходил в церковь и крестик не носил. Пусть сидит себе на небе, выдуманный, да наказывает всех, кого хочется.       — Мне будет тяжело понять это, Аякс, но я буду стараться, хорошо? Ты не ругай меня, если я что-то тебе не так скажу, я ведь просто переживаю за тебя, как ты будешь жить с этим… Скажи, а бывает же такое, что не только мужчины нравятся, но и женщины? Может быть, всё-таки…       — Может, — прервал её Тарталья, — но я пока не хочу знать. Не люблю в будущее глядеть, бесполезно всё это. Пока я люблю его и счастлив с ним, пусть так и остаётся. Со всем остальным мы уж как-нибудь разберёмся, да? Сын у тебя, между прочим, не промах! — Тарталья легонько потрепал её по плечу и рассмеялся коротко, словно ему действительно любая проблема была по плечу.       И тогда матушка совсем оттаяла, улыбнулась ему, и посмотрела на него так, как всегда смотрела на всех своих детей — как на самое дорогое, что у неё когда-либо было. Она была хорошей матерью, и даже если не всё у неё получалось, она справлялась с тем, чтобы каждому своему ребёнку показать безусловную материнскую любовь и создать дом, в котором не было места страху и ненависти. Всех своих детей она любила одинаково, и кем бы они ни были, кем бы ни стали, они всё равно будут её детьми. Тарталья, конечно, уже не ребёнок. Тарталья держит их семью на своих плечах, как атлант, и теперь уже не он опирается на матушку, а она на него.       Матушка давно не ходила в церковь, и даже если перевёрнутая икона в комнате Тартальи волновала её, сейчас она знала, что любой, кто будет ненавидеть её сына за его любовь, станет её кровным врагом. За Тарталью, впрочем, она не переживала — уж ему-то вообще ничего не страшно.       — И то верно. — С облегчением выдохнула она, выходя с балкона. Тарталья проследовал за ней. — Мне самое важное, чтобы вы все были счастливы. Если твоё счастье — это быть с ним, то пусть так. Казуха показался мне отличным парнем. Если бы не он, гляди, и не вернулся бы на учёбу, в моря бы не пошёл, а ты ведь хочешь туда, я по лицу вижу. И стихами теперь иногда говоришь, прямо как отец в молодости! Вот что Казуха с тобой делает, Аякс. Но ты поосторожнее с ним! Видал, как Тонька на него весь вечер глядела? Ещё пару лет, и уведёт!       — Пусть попробует! Учебник ни разу за год не открыла, а на такого замахнулась.       Тут же послышался громкий недовольный стук: слышимость в квартире хорошая, а комната Тони была как раз рядом с комнатой Тартальи. Это матушку невероятно повеселило, она рассмеялась, постучала Тоне в ответ, и, когда та возмущённо что-то прикрикнула, матушка вышла в коридор и прислонилась к её двери.       — Чай лучше пошли пить! Аякс тебя стихам учить будет, гляди, и выйдет чего…       — Только если матерным. Конкуренции допустить не могу, сама понимаешь.       — Я матерные и без тебя знаю! — Крикнула из-за двери Тоня, но на чай всё-таки согласилась.              Ближе к новому году у Казухи возникло желание отблагодарить Скирк за её работу. Иногда Тарталья и вовсе забывал о том, что кроме всех сомнительных вещей, которыми занималась Скирк, контролируя часть торгового порта, она была способна и на что-то хорошее — предоставление убежища человеку, чьё имя по воле случая оказалось в истории рядом с именем политического преступника, впрочем, не самое хорошее в её послужном списке, но Тарталья не мог назвать это никак иначе кроме как чудо и благословение свыше. Если уж ему совсем хотелось преувеличить её заслуги, он мог бы даже доказать, что своими действиями она подарила городу талантливого литератора и поспособствовала развитию культурной жизни их совсем бескультурного портового городка.       Матушка, до этого с таким восторгом говорившая о Казухе, наверняка не обрадовалась бы тому, что и он по стечению обстоятельств оказался знаком со Скирк. Тарталья не был согласен со мнением матушки о Скирк и природе её деятельности — она всё-таки была не преступницей, просто скользкой и умелой в вопросах максимальной выгоды при минимальных вложениях. Люди сами обращались к ней, а потом, бывало, испытывали из-за неё неудобства, поскольку Скирк не прощала долгов. Матушка, пересмотревшая НТВ, назвала бы это рэкетом. Тарталья, за годы работы на Скирк повидавший немало других предпринимателей, определял это как бизнес. Должники у Скирк были приличные и при виде Тартальи на проблемы особо не нарывались — он ни на кого руки и не поднимал, кроме пары раз, когда на него бросались с ножами первыми.       Может, Тарталье не хотелось смотреть правде в лицо, когда он пытался её оправдать в своих же глазах, поскольку Скирк научила его многому, и за это Тарталья ей всю жизнь будет благодарен. Она научила его драться, научила его сохранять спокойствие и улыбаться трудностям, научила его никогда не бояться. Если раньше он часто захаживал в гости и брал поручения, то сейчас едва ли вспоминал о ней чаще пары раз в месяц — под словом работа он теперь понимал только море, и кроме моря ничего ему не было нужно. Он лежал на коленях у Казухи, выдумывал себе приключения, которые его ждут, а Казуха гладил его по волосам и слушал так, будто всё это обязательно станет правдой. Тарталье больше не нужна была Скирк, потому что у него теперь был Казуха, который тоже многому его научил.       В то же время Казуха всё-таки многим был Скирк обязан, а потому подошёл к выбору хорошего вина ей в подарок со всей ответственностью, и, соответственно, привлёк к этому Тарталью. Толку в этом оказалось немного: Казуха не разбирался в хорошем алкоголе, поскольку почти никогда не выпивал, а Тарталья не разбирался в хорошем алкоголе, поскольку ограничивался тем, что продавали у дома за триста рублей.       — Вот это выглядит неплохо, — Тарталья достал с верхней полки в алкомаркете бутылку с самым дорогим видом и протянул её Казухе. Тот оценивающе покрутил её в руках, пожал плечами и вернул Тарталье. — Уверяю, ей непринципиально. Если Скирк собирается выпить, она берёт то, что стоит ближе на полке.       Скирк действительно не была избирательна или привередлива, поскольку ко всему относилась с равнодушием и спокойствием, а если уж она о чём и беспокоилась, так это о разборках в торговом порту, а не о том, откуда привезли вино или сколько звёзд у коньяка.       Казуха счёл решение Тартальи вполне резонным и одобрительно кивнул. Так, теперь в корзине с алкоголем дорогое неизвестное вино добавилось к двум бутылкам китайского пива и небольшой бутылке карельской водки, которую Казухе отчего-то захотелось попробовать на новый год и сравнить, насколько сильно русский алкоголь отличается от японского. Новый год по-русски, как оказалось, явление достаточно своеобразное, а потому планы на Казуху у Тартальи были большие: от «Иронии судьбы» до селёдки под шубой. Новогодним столом занималась обычно вся семья, и Тарталья намеревался выпросить у каждого по салату перед тем, как сбежать к Казухе в ночь с тридцать первого на первое.       Дальше дорога лежала в квартиру Скирк. Алкомаркет, расположенный с другой стороны от книжного магазина Казухи на радость всем горе-литераторам, был совсем недалеко, а потому шли они пешком — зима выдалась нынче не самая холодная, зато снежная, и с центральной улицы открывался хороший вид на побелевший склон, уходящий от площади вниз к морю с расколотым для кораблей льдом. Тарталья любил прятаться здесь летом в тени деревьев от безжалостного солнца, а Казуха до наступлений холодов пару раз прогуливался здесь с Тамой. Тарталья не привык запоминать мелочи, а о неловких первых встречах и подавно не вспоминал — ему нравилось ощущение того, что Казуха больше не незнакомец с кухни Скирк, весь такой правильный, утончённый и невероятно красивый, а кто-то близкий, такой же, как и он сам, с тяжким грузом на плечах и с такой силой, что Тарталья восхищался им ещё больше, чем в первую их встречу.       Тарталья упивался его прикосновениями даже сейчас, на оживлённой улице, когда Казуха прикасался ненароком к его плечу, чтобы привлечь внимание к стае птиц на небе, или когда крепко брал его за локоть и оттаскивал подальше от проезжей части, когда Тарталья, совсем разговорившийся о своём, переставал смотреть на дорогу. В пакете у него громко стучали друг о друга стеклянные бутылки, и прохожие оборачивались на него, а потом видели его счастливую улыбку, и, должно быть, недоумевали вдвойне, чему он так радуется и почему сами они не могут улыбаться также широко и ярко.       Путь к квартире Скирк им обоим хорошо знаком. Бабушку со второго этажа, которая дежурила у подъезда с тех самых пор, как Тарталья только познакомился со Скирк, они сегодня не встретили, а вот фикус в углу лестничной клетки на одиннадцатом этаже неизменно стоял на своём прежнем месте. Выглядел он ещё хуже, чем обычно, и доживал, вероятно, свои последние недели, а потому с особым недовольством Тарталья аккуратно разрыл рукой землю около края горшка, и, ожидаемо не обнаружив там запасной ключ, как и в прошлый раз принялся наигрывать мелодию на дверном звонке. Махинацию с цветком Казуха видел в первый раз, а потому глянул на Тарталью с удивлённым видом и тут же заключил, что фикус необходимо срочно полить.       Никому другому Скирк бы не открыла, но Тарталья был до того настойчивый, что замок всё-таки щёлкнул настолько угрожающе, как будто она уже настраивалась переломать ему ноги. Даже при всём её недовольстве, когда дверь всё-таки распахнулась, выглядела Скирк привычно отрешённо и смотрела сквозь Тарталью с еле слышным цоканьем. Казухе она приветственно кивнула, а он в ответ чуть поклонился. Эта японская привычка выглядела странно, но Тарталье отчего-то очень нравилась. Он повторил за ним, но тем самым не вызвал у Скирк даже лёгкого смешка.       — У меня когда-то была собака, — хрипло произнесла Скирк, облокотившись на дверной косяк. — поводок остался. Каэдэхара, возьмёшь? А Тарталью на привязь.       Казуха усмехнулся по-доброму, глянул искоса на Тарталью, а потом всё-таки помотал головой. Никакой реакции от него Тарталья не ждал, потому что слова Скирк были всего лишь бессмыслицей, которую Казуха обыкновенно пропускал мимо ушей, но всё равно отчего-то горделиво заулыбался и довольно приосанился. Дикого зверя на поводок не посадишь.       Долго держать их в дверях Скирк не стала и вернулась в квартиру, коротко махнув им рукой. Тарталья давно к ней не заходил, но из раза в раз ничего не менялось: тот же длинный коридор, тот же приглушённый свет, та же неестественная пустота и даже пыль та же самая, замершая в воздухе под лампой так, как будто даже она Скирк слегка побаивалась. И Скирк, конечно, тоже та самая, с ровной спиной, точными движениями и лёгким прищуром. Седых волос разве что прибавилось. Странно, конечно, в тридцать с лишним лет почти полностью поседеть.       С Тартальей, как со своим работником, Скирк особо не церемонилась, а вот Казухе, как своему бывшему клиенту, даже предложила налить чаю. Тот, впрочем, с лёгкой улыбкой помотал головой и вежливо отказался, между тем искоса поглядывая на Тарталью, который, как в первый раз, с интересом вчитывался в записки с напоминаниями на холодильнике, некоторые из которых он же и писал. Один листок он и вовсе бессовестно снял и смял в руке, чтобы сразу же метким броском забросить его в мусорное ведро на другом конце кухни. Дата там стояла старая, августовская, и Скирк уже не было до неё никакого дела.       — Хватку не теряешь, — одобрительно произнесла Скирк. То, что в ровном тоне было что-то одобрительное, Тарталья решил сам, а потому показательно махнул рукой и пожал плечами.       — Мастерство не пропьёшь. — С улыбкой заключил Тарталья, облокотившись на столешницу.       — Кстати об этом, — Казуха выудил из пакета подарочную упаковку вина. — Мы пришли поблагодарить вас. Не знаю, куда бы завело меня море, если бы не ваша помощь, и не знаю, как сложилась бы моя судьба. Я не строил на этот город больших надежд.       — Да и сейчас не строй, Каэдэхара. Нечего тут делать. — Сказала монотонно Скирк и повернулась к окну, откуда был виден торговый порт. Она не расскажет Тарталье о том, что он больше ей не принадлежит, но одного этого взгляда хватит ему, чтобы это понять.       — Я много чего здесь увидел. Пока что мне хотелось бы продолжать находить здесь свою самобытную красоту. Может, однажды я вернусь к мореплаванию; однако до этого момента мне предстоит много работы с местными литераторами. Раз уж я здесь, хочу оставить после себя какое-то культурное наследие.       — Культурное наследие? Не думаю, что оно кого-то спасёт. — Скирк равнодушно пожала плечами.       Казуха ничего не ответил. Улыбка с лица Тартальи всё ещё не сходила.       Встречать новый год без отца — практика в их семье не редкая, однако для матушки довольно унылая. Он мало помогал в приготовлениях к празднику, однако всегда создавал особенное настроение; когда его не было, настроение вполне ожидаемо создавал Тарталья, но тридцать первого декабря он припозднился домой и пришёл с огромными пакетами с подарками только к пяти часам. Вчера прошла его последняя смена в порту, и с докерами они, как и полагается, сначала напились, потом подрались, а потом, конечно же, на хорошей ноте расстались и пожелали друг другу увидеться снова уже в совсем других ролях. Капитан, вернувшийся наконец с последнего рейса, пообещал летом взять Тарталью на практику, когда тот заявился к нему на борт «Свифта» и с горделивым видом протянул приказ о восстановлении на учёбе. Отказывать Тарталье — себе дороже; он ведь если чего-то хотел, то доставал это из-под земли с сокрушительным боем. Теперь его ждали настоящие суровые воды Японского моря, и даже мысль о пугающих штормах его будоражила.       С порога он ворвался на кухню, разворошил холодильник и принялся помогать с готовкой. Под ногами мешался Антон, которому перспектива украсть крабовую палочку сейчас казалась более заманчивой, чем ждать курантов, а рядом Тоня ругалась себе под нос, когда порезала палец, отрезая кусок колбасы. Тарталья вот хорошо справлялся с наиболее странными блюдами, и если же уха с осьминогами, которую он недавно готовил на день рождения Арлекин, была своеобразной даже для его семьи, то холодец вызывал у всех гораздо меньше неописуемого ужаса. Справедливости ради, холодец ему ещё предстояло унести Казухе, который, кажется, предпочёл бы уху с осьминогом.       Тарталья уже и не помнил, решилась ли Арлекин попробовать тогда осьминога. Сейчас Арлекин в городе не было — он уж не знал, Куркабена ли была тому виной, или Коломбине не сиделось на месте — но на предложение встретиться и пропустить по стаканчику она вынужденно отказалась. Новые времена — новые начинания. Даже если он её больше не увидит также, как и Скирк, ему теперь открыты все порты мира. Капитан обещал после окончания учёбы пристроить его на судно «Предвестник».       После холодца Тарталья взялся за селёдку под шубой, а Тоня уже заканчивала перемешивать оливье.       — Всё в чашку не выкладывай! — Воскликнул Тарталья, тут же подвигая к Тоне небольшой контейнер. — Оставь немного.       — Казухе принесёшь?       Тоня любопытно вздёрнула бровь, а между тем послушно отложила часть приготовленного ей салата в отдельную чашку. Тарталья, конечно же, ждал от неё возмущений, пока не понял, что в молчаливом повиновении просачивалось горделивое заявление о том, что салат, приготовленный ей, со стряпнёй Тартальи ни в какое сравнение не идёт.       — Принесу. Он такого никогда не пробовал, сама посуди. — Тарталья, засмеявшись, щёлкнул её по лбу. — Не переживай, я научусь у него готовить какое-нибудь японское блюдо и сделаю тебе на день рождения.       — Если только в этот раз без осьминога.       — В этот раз я выловлю осьминога сам.       Антон, стоящий позади Тони, нервно вздрогнул. Тарталья видел краем глаза, что тот тайком воровал у сестры крабовые палочки, но препятствовать ему в этом не стал — чем бы дитя не тешилось! Впервые за долгое время Тарталья снова ощущал себя тем самым старшим братом, которым он пытался быть для них в свои пятнадцать лет, когда повзрослел и вдруг взвалил на себя всю ответственность. Сейчас любые тяготы казались в радость. Доки были ему в радость, драки, корабли, осьминоги, странные японцы-поэты и братья с сестрой — всё теперь было правильно.       В двенадцать часов пробили куранты, и через полчаса он ускользнул из дома.       До центральной площади Тарталья добирался пешком. После боя курантов прошло десять минут: людей на улице было немного, а те, кто были, запускали салюты, и Тарталья с небывалой радостью шёл, оглядываясь на небо, заполненное не то звёздами, не то огнями фейерверков. Он один, как последний дурак, шёл куда-то, почти что бежал, и никого рядом с ним не было, что, конечно же, абсолютно недопустимо в новогоднюю ночь. Но дурак он и есть дурак, Тарталья этого никогда не скрывал — в дураках-то ведь всё-таки сила, а в Тарталье силы — хоть отбавляй. Никто другой бы не добежал до площади за двадцать минут так, что даже дыхание не сбивалось, и никто бы другой не стоял у ограды смотровой, как будто море было интереснее красочной ёлки.       Но дело не в море. И не в том даже, что Тарталья последний дурак.       Дело в том, что Тарталья по уши влюблён.       Вид отсюда не самый новогодний, зато спокойный: там, внизу, изо дня в день ничего не менялось, всё размеренно работало и ни на секунду не останавливалось. Ветер сегодня был ласковый, шептался о чём-то, только Тарталья так и не научился пока его понимать, сколько бы Казуха его не учил.       — Давно тут стоишь? — Казуха бесшумно подошёл к нему сзади и аккуратно прикоснулся к его локтю. Тарталья повернул к нему голову и широко улыбнулся.       — С Новым годом. — Тарталья протянул ему руку, и Казуха, сняв перчатку, крепко сжал её в своей. На смотровой стояли только они вдвоём. — Ты видел? Корвета нет.       — Корвета? — Казуха переспросил и проследил за взглядом Тартальи. Кораблей в порту много, и поимённо их Казуха пока что не знал.       — «Америки». Он, конечно, полностью зовётся «Америка-2», и у него нет никакой интересной истории. Он просто всегда тут в порту стоит и в открытое море никогда не выходит. Это, всё-таки, совсем другой корвет, нужен только, чтобы порт охранять, как сторожевая собака на привязи. А сейчас смотрю — нет его. Ушёл.       Казуха улыбнулся. Он чуть прищурился, словно пытаясь рассмотреть где-то за горизонтом очертания корабля, и, пусть даже никакого корабля там уже и подавно не было, в глазах его осталась блеклая искра нового начала. В мире наконец-то появилась гармония. Казуха твёрдо стоял на земле. О Тарталье того же не скажешь: он через эту ограду чуть ли не перевешивался, потому что по стойке смирно стоять не привык, и лицо ветру подставлял, потому что не то от Казухи, не то от алкоголя ему становилось жарко. Не было корвета! Ушёл! Что для Казухи гармония, для Тартальи — хаос. И в этом и таился весь смысл с тех самых пор, как Тарталья увидел Казуху в квартире у Скирк.       Тарталья развернулся, облокотился на ограду спиной и дождался следующего салюта, чтобы все зеваки на улице посмотрели в небо, а сам, насмотревшись на бесполезные огоньки, обхватил лицо Казухи руками и притянул к себе для быстрого поцелуя, потому что, конечно же, если кто-то и увидит, то подумает, что они оба молодые и пьяные, а потому делают всякие глупости. Тарталья вообще в глупостях эксперт.       Звёзды на небе перемешивались, голоса затихали, и Тарталья наконец отстранился только затем, чтобы Казуха тут же перехватил его руку за запястье и оставил на тыльной стороне его руки ещё один поцелуй. Казуха, вообще-то, был не особо тактильный, но ему нравилось, как выглядел Тарталья, когда к нему прикасались. Как будто он был готов в ту же секунду завоевать весь мир.       Тарталье весь этот мир пока ещё не знаком, но он жаден до мира — он обязательно его весь посмотрит, и весь этот мир несомненно будет ему принадлежать по праву сильного. Казухе этот мир уже когда-то принадлежал, но он от всего отказался, ведь не было у него тогда такого большого сердца, чтобы вместить туда целый свет. Сейчас они поймали такси, ехали к Казухе домой и оба знали: теперь это мир хранит в себе его сердце, весь мир ему теперь — храм и святилище. Таксист смотрит на них через зеркало, и, наверное, нет ничего странного в том, что два парня в новогоднюю ночь так смеются и так наслаждаются жизнью.       Тарталья в новогоднюю ночь пил немного, а вот Казуха не успел одолеть ещё ни одной рюмки. Если Тарталья и лез целоваться в подъезде, то он благоразумно его останавливал: соседка со второго этажа, которая месяц назад жаловалась на громкого юношу, который посреди ночи отбил у чьей-то машины зеркало, могла бдить даже в новогоднюю ночь. У двери Тарталья проверил, ничего ли не забыл дома, никакая ли еда не перевернулась вверх дном, и только потом зашёл вслед за Казухой, старательно пытаясь не задеть вертящуюся под ногами Таму. Он не был даже капельку пьян — весёлая улыбка и поток безрассудств для него состояние привычное — но трущаяся об штанину кошка могла повалить его на ровном месте. Такую громадину свалить тяжело, но у Тамы особое боевое прошлое.       Казуха, перед этим предусмотрительно изъявший у Тартальи пакет с едой, уже задумчиво осматривал на кухне всё, что тот принёс с собой. Холодец доверия внушал меньше всего, но Казуха в еде был совершенно не привередлив: на корабле что дают, то и ешь.       — Утка — это от матушки. Оливье Тонька сделала. — Пояснил Тарталья, подскочив к столу, и принялся помогать ему разбирать продукты. Мясо в фольге зашуршало, и Тама бессовестно запрыгнула на стол. — А Таме я селёдки отдельно взял.       Алкоголя с собой Тарталья не брал в расчёте на карельскую водку; рюмками, впрочем, Казуха обзавестись ещё не успел, а потому отмерять пятьдесят граммов на глаз приходилось в обычных стаканах. Глаз у Казухи оказался намётан куда лучше, чем у Тартальи.       — Это годы на «Алькоре» тебя так научили? — Глаза Тартальи с любопытством засверкали, когда Казуха протянул ему стакан через весь заставленный едой стол.       — Нет, что ты. — Казуха улыбнулся, помотав головой. — Там предпочитали пить прямо из горла с одной бутылки. Может, были бы у них рюмки, я бы коротал дни чуть иначе. Ветер бы поинтереснее пел… Сказочнее.       — Выходит, поэтам сегодня разливал?       — Наблюдал.       Тарталья вдруг заливисто рассмеялся и крепко сжал в руке стоявший перед ним стакан. Казуха и за ним тоже наблюдал; вроде и сидел прямо перед ним, а всё равно смотрел всегда как будто слегка со стороны, как будто перед ним дикий зверь невероятной красоты и силы. Где-то в местных лесах водятся тигры. Наверное, Казуха мог бы таких приручать.       Казуха мягко улыбнулся, глядя на смеющегося Тарталью, и поднял свой стакан. Тарталья подумал, что не очень-то и празднично выглядят эти стаканы, но настроение у него совершенно не испортилось; было что-то особенное в этой кухне, в том, как салюты иногда продолжают пускать за окном, в том, как ему тепло в свитере и в том, как Тама трётся о его ногу, чтобы выпросить ещё еды. Что-то особенное было в Казухе, который сегодня, в первые часы нового года, был совершенно спокоен, никуда не торопился и не собирался в ту же минуту отправиться в путь. Что-то особенное было в том, как он смотрел на Тарталью.       — За что выпьем? — Спросил вдруг Тарталья, как будто все его именитые тосты вылетели у него из головы. Он бы много чего мог сказать, если честно, но ему показалось, что если он начнёт, то никогда уже не замолчит. Первым делом он бы выпил за то, чтобы Казуха вечно его слушал, а потом выпил бы за то, чтобы Казуха и сам постоянно с ним говорил.       — За корвет «Америку».       Казуха засмеялся тоже, и Тарталья не стал с ним спорить. Они чокнулись стаканами и выпили под очередной салют: Тарталья нарочито наигранно выдохнул, выпил всё залпом и закусил бутербродом с икрой, а Казуха чуть-чуть пригубил и подпёр рукой подбородок, не сводя с Тартальи глаз.       — Если бы не он, нам негде было бы встретиться, — пояснил он, — он шёл сюда с попутным ветром не просто так.       — А я вот верю в совпадения. — Тарталья облокотился на стол и придвинулся ближе к Казухе. — Так же ведь интереснее: думать, что этого могло никогда не случиться, но всё равно случилось. Вот кто знает, что было бы, если бы мы не встретились? Я, может, остался бы здесь навсегда и был бы несчастен. Или, как в «Бригаде»...       Что такое «Бригада», впрочем, Казуха пока что не знал, но молча кивал головой на всё, что Тарталья говорил.       — ...А так мне теперь все дороги открыты из-за того, что тебя повстречал. Ты, может, думаешь, что тебе самому они как раз и закрылись, но это не так, я тебе это докажу. Я уж тебя научить ничему не смогу, раз так выходит, что это ты меня всему учишь… — Тарталья усмехнулся и налил ещё водки. Щедро накрытый стол мало-помалу начинал пустеть. — Я в объяснениях не совсем хорош. Зато бороться умею. Со всеми и со всем. Ты мне слово скажи… И я твою свободу у всех отвоюю.       Казуха, может, и ответил бы что-то на это, ёмко и красиво, как он умеет, но Тама оказалась первее — когда еда, милосердна сброшенная со стола Тартальей, наконец закончилась, она запрыгнула ему на колени. Оттуда она передними лапами упёрлась в край стола и приподнялась, чтобы посмотреть, осталось ли что-то у Тартальи в тарелке, и по итогу разочарованно отвернулась и решила забраться повыше.       — Аякс, — Казуха встал со своего места и обошёл стол, потянувшись за кошкой, — давай я её заберу?       — Так она мне не мешает! Ей, может, салют плохо видно с высоты подоконника. Я-то уж всяко повыше буду.       — Не думаю, что есть какая-то разница, — Казуха усмехнулся, когда Тарталья с закинутой на плечо Тамой подошёл к окну. Салютов там уже не было, но она всё равно с интересом разглядывала суетящихся на улице людей. — Ей просто нравится наблюдать за тем, что происходит вокруг. Тама, всё-таки, корабельная кошка… Ей тесно в квартире.       — Какой хозяин, такая и кошка. — Тарталья рассмеялся, чуть запрокидывая голову, чтобы посмотреть на Казуху. — Она, может, и стихи читает, просто мы по-кошачьи не понимаем.       — Может и читает. Даже ты иногда читаешь, отчего бы и кошке не увлечься. — Казуха пожал плечами, устраиваясь между делом поудобнее на подоконнике. Тарталья сел рядом с ним так, чтобы Таме всё равно было видно улицу.       — Читаю! Ещё бы! И хотя я не был на Босфоре, я тебе придумаю о нём…       Чуть пьяное, лёгкое выражение лица шло ему как никогда. Тама, насмотревшись на прохожих, перепрыгнула к Казухе на колени, а Тарталья лбом упёрся в его плечо. Все стихи он знал фрагментами. Ни одно полностью бы не прочитал, так, только на цитаты горазд.       — …Всё равно, глаза твои — как море, голубым колышутся огнём. — Продолжил Казуха полушёпотом. Когда Казуха говорил тихо, то звучал совсем как ветер. Шелестел, мелодично переливался, и Тарталья сразу тогда замолкал.       — Дочитал всё-таки?       — Да, пару недель назад… Долго откладывал. — Казуха принялся мягко поглаживать Тарталью по волосам. — Мне ещё не доводилось так тяжело с книгами расставаться. Я, знаешь, всё легко отпускаю… Стихи так подавно; они короткие и ёмкие, на один только момент, и если живут дольше, чем этот момент, то смысл у них может исказиться. Ту книжку я ещё давно взял в руки — и мне показалось, что чем больше я читаю, тем сильнее тебя узнаю. Из-за этого я боялся, что пойму что-то неправильно. В поэзии, конечно, нет правильного и неправильного…       Казуха ещё не закончил, но Тарталья додумал мысль за него и прервал его ненавязчивым поцелуем; так, как будто просто невпопад что-то сказал, он приподнял голову и прикоснулся губами к его губам, легко и невесомо, и тут же засмеялся.       — Да и к чёрту всё! Давай лучше ещё выпьем? Пару рюмок — а то домой потом не доберусь.       Тогда прикосновения Казухи стали ещё легче, совсем Тарталью не удерживая, но мягко оставляя подле себя, как будто мысль о том, чтобы действительно сегодня разлучиться, была для него тоскливой и тяжёлой. Казуха к людям, как и книжкам, надолго не привязывается. Если Тарталья задержался дольше, чем на момент, было бы обидно не позволить себе ещё хотя бы ночь. Или две. Или пару месяцев, разведённых по разным рейсам в разных морях. Главное всегда сходиться в одной точке.       — Может, останешься? Уже за двенадцать, а тебе в другой район.       Аякс потянулся, разлёгся ещё удобнее на половину подоконника, вытесняя Казуху к самому краю. Тот не шелохнулся, подвинулся только удобнее, чтобы Аякс и сам не свалился.       — Может, и останусь.       Он рассмеялся, и Казуха рассмеялся в ответ.       Теперь Аякс точно знал, куда шёл корвет «Америка».